«Стихи Тютчева отличаются такою непосредственностью
творчества, которая в равной степени, по крайней мере,
едва ли встречается у кого-либо из поэтов.
На вопрос: над чем вы теперь работаете, он не мог бы
отвечать, подобно другим: «пишу стихи: вчера кончил
стихотворение к Аглае. Сегодня доделаю «Огнедышащую
Гору», имею намерение обработать в стихах такой-то
сюжет». Он был поэт по призванию, которое было
могущественнее его самого, но не по профессии. Он
священнодействовал, как поэт, но не замечая, не сознавая
сам своего священнодействия, не облекаясь в жреческую
хламиду, не исполняясь некоторого благоговения к себе и
своему жречеству. Его ум и его сердце были, повидимому,
постоянно заняты, ум витал в области отвлеченных,
философских или исторических помыслов; сердце искало
живых ощущений и треволнений; но прежде всего и во всем
он был поэт, хотя собственных стихов он оставил по себе,
сравнительно, и не очень много. Стихи у него были не
плодом труда, хотя бы и вдохновенного, но все же труда,
подчас даже усидчивого у иных поэтов. Когда он их писал,
то писал невольно, удовлетворяя настоятельной,
неотвязчивой потребности, потому что он не мог их не
написать: вернее сказать, он их не писал, а только
записывал. Они не сочинялись, а творились. Они сами
собой складывались в его голове, и он только ронял их на
бумагу, на первый попавшийся лоскуток. Если же некому
было припрятать к месту оброненное, подобрать эти
лоскутки, то они нередко и пропадали.
Само собой разумеется, что при подобном процессе
творчества, Тютчев не способен был ничего творить в
обширном размере. Поэтому самые лучшие его стихотворения
— короткие; они цельны, словно отлиты из одного куска
чистого золота. В его таланте, как уже и замечено было
нашими критиками, нет никаких эпических или
драматических начал. Его поэзия, как выразились бы
немецкие эстетики, вполне суб’ективна; ее повод — всегда
в личном ощущении впечатления и мысли; она неспособна
отрешаться от личности поэта и гостить в области
вымысла, в мире внешнем, отвлеченном, чуждом его личной
жизни. Он ничего не выдумывал, а только выражался. Он не
был тем маэстро, тем художником — хозяином в поэзии,
каким, например, является Пушкин, этот полновластный
распорядитель звуков и форм, разнообразно направлявший
силы своего гения по указанию своей свободной
поэтической воли, умевший творить не одним мгновенным
наитием вдохновения, но и медленным вдохновенным трудом.
Да и у всех поэтов, рядом с непосредственным
творчеством, слышится делание, обработка. У Тютчева
деланного нет ничего: все творится. Оттого нередко в его
стихах видна какая-то внешняя небрежность: попадаются
слова устарелые, вышедшие из употребления, встречаются
неправильные рифмы, которые, при малейшей наружной
отделке, легко могли бы быть заменены другими.
Что особенно пленяет в поэзии Тютчева, это ее
необыкновенная грация, не только внешняя, но еще более
внутренняя. Все жестокое, резкое и яркое чуждо его
стихам; на всем художественная мера; все извне и
изнутри, так сказать, обвеянно изяществом. Самое
вещество слова как бы теряет свою вещественность, —
которою именно так любят играть и щеголять некоторые
поэты, которая составляет своего рода специальную
красоту в стихах, например, Языкова. Вещество слова у
Тютчева как-то одухотворяется, становится прозрачным.
Мыслью и чувством трепещет вся его поэзия. Его
музыкальность не в одном внешнем гармоническом сочетании
звуков и рифм, но еще более в гармоническом соответствии
формы и содержания.
Прежде всего, что бросается в глаза в поэзии Тютчева и
резко отличает ее от поэзии ее современников в России —
это совершенное отсутствие грубого эротического
содержания. Она не знает их «разымчивого хмеля», не
воспевает ни «цыганок», ни «наложниц», ни ночных оргий,
ни чувственных восторгов, ни даже нагих женских
прелестей; в сравнении с другими поэтами одного с ним
цикла, его муза может назваться не только скромною, но
как бы стыдливою. И это не потому, чтобы психический
элемент — «любовь» — не давал никакого содержания его
поэзии. Напротив. Мы уже знаем, какое важное значение в
его судьбе, параллельно с жизнью ума и высшими призывами
души, должно быть отведено внутренней жизни сердца, — и
эта жизнь не могла не отразиться в его стихах. Но она
отразилась в них только тою стороною, которая одна и
имела для него цену, — стороною чувства, всегда
искреннего, со всеми его последствиями: заблуждением,
борьбой, скорбью, раскаянием, душевною мукою. Ни тени
цинического ликования, нескромного торжества, ветренной
радости: что-то глубоко-задушевное, тоскливо-немощное
звучит в этом отделе его поэзии.
Но самое важное отличие и преимущество Тютчева, это
всегда неразлучный с его поэзией элемент мысли. Мыслью,
как тончайшим эфиром, обвеяно и проникнуто почти каждое
его стихотворение. Большею частью мысль и образ у него
нераздельны. Мыслительный процесс этого сильного ума,
свободно проникавшего во все глубины знания и
философских соображений, в высшей степени замечателен.
Он, так сказать, мыслил образами. Это доказывается не
только его поэзией, но даже его статьями, а также его
изречениями или так называемыми mots или bons mots,
которыми он прославился в свете едва ли не более, чем
стихами. Все эти mots были не что иное, как ироническая,
тонкая, нередко глубокая мысль, отлившаяся в
соответственном художественном образе.
У Тютчева поэзия была тою психическою средою, сквозь
которую преломлялись сами собой лучи его мысли и
проникали на свет Божий уже в виде поэтического
представления. У него не то, что мыслящая поэзия, — а
поэтическая мысль; не чувство рассуждающее, мыслящее, —
а мысль чувствующая и живая. От этого внешняя
художественная форма не является у него надетою на
мысль, как перчатка на руку, а срослась с нею, как
покров кожи с телом, сотворена вместе и одновременно,
одним процессом: это сама плоть мысли».
|
