«Давно хотелось мне поговорить о небольшой книжке
стихотворений Ф. Тютчева, появившейся в 1854 году,
наделавшей столько шуму в тесных кружках любителей
изящного и увы: относительно к своему достоинству, так
мало еще распространенной в массе читающей публики...
Два года тому назад. В тихую, осеннюю ночь, стоял я в
темном переходе Колизея и смотрел в одно из оконных
отверстий на звездное небо. Крупные звезды пристально и
лучезарно глядели мне в глаза и, но мере того, как я
всматривался в тонкую синеву, другие звезды выступали
передо мною и глядели на меня так же таинственно и так
же красноречиво, как и первые. За ними мерцали в глубине
еще тончайшие блестки и мало по малу всплывали в свою
очередь. Ограниченные темными массами стен, глаза мои
видели только небольшую часть неба, но я чувствовал, что
оно необ‘ятно и что нет конца его красоте. С подобными
же ощущениями раскрываю стихотворения Ф. Тютчева. Можно
ли в такую тесную рамку (я говорю о небольшом об‘еме
книги) вместить столько красоты, глубины, силы, одним
словом поэзии. Если бы я не боялся нарушить права
собственности, то снял бы дагеротипически все небо г.
Тютчева с его звездами 1-й и 2-й величины, т. е.
переписал бы все его стихотворения. Каждое из них —
солнце, т. е. самобытный, светящий мир, хотя на иных и
есть пятна; но, думая о солнце, забываешь о пятнах.
Поэтическая сила, т. е. зоркость г. Тютчева —
изумительна. Он не только видит предмет с самобытной
точки зрения, — он видит его тончайшие фибры и оттенки.
Уж если кого-либо нельзя упрекнуть в рутинности, так это
нашего поэта.
Раскрывая на удачу книгу стихотворений, как бы в
подтверждение слов моих, нахожу: «Осенний вечер» («Есть
в светлости осенних вечеров»).
Все стихотворение изумительно полно и выдержано, от
первого до последнего слова. Одинокое, вполне Тютчевское
слово: «ущерб» — ненаглядно. Два заключительных стиха
являются, как будто, в виде сравнения, но это вовсе не
сравнение. Нередко образ бездушной природы вызывает в
душе поэта подобие из мира человеческого, или наоборот;
так у Пушкина:
Журчит во мраморе вода
..................
Так плачет мать во дни печали.
Или:
Живу печальный, одинокий
И жду, придет ли мой конец.
Так поздним хладом пораженной
.......................
Трепещет запоздалый лист.
Двустишие, которым заканчивается «Осенний вечер», не
быстрый переход от явления в мире неодушевленном к миру
человеческому, а только новый оттенок одухотворенной
осени. Ее пышная мантия только полнее распахнулась с
последними шагами, но под нею все время трепетала живая
человеческая мысль. То же самое и в следующем за тем
стихотворении:
Что ты клонишь над водою...
По свойству своего таланта, г. Тютчев не может смотреть
на природу без того, чтобы в душе его единовременно не
возникала соответственная яркая мысль. До какой степени
природа является перед ним одухотворенной, лучше всего
выражает он сам:
Не то, что мните вы, природа —
Не слепок, не бездушный лик:
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...
Не продолжая выписки, заметим, что не только каждое
стихотворение, почти каждый стих нашего поэта дышит
какою-нибудь тайной природы, которую она ревниво
скрывает от глаз непосвященных. Какою эдемскою свежестью
веет его весна и юг! Каким всесильным чародеем проникает
г. Тютчев в заветную область сна и как это
суб‘ективнейшее явление отделено у него от человека, и
мощно выдвинуто на всеобщее уразумение. Прислушайтесь к
тому, что ночной ветер напевает нашему поэту, — и вам
станет страшно. Но всего не перечтешь. Называя г.
Тютчева поэтом мысли, мы указали только на главное
свойство его природы, но она так богата, что и другие ее
стороны не менее блестящи. Кроме глубины, создания его
отличаются неуловимой тонкостью и грацией, вернейшим
доказательством силы. Не даром Гете говорит:
Willst du schon zierlich erscheinen, und bist nicht
sicher? Vergebens!
Nur aus vollendeter Kraft blicket die Anmuth hervor.
Ты не тверд, а хочешь казаться изящным? Напрасно!..
Только из замкнутых сил тонкая прелесть сквозит.
Все живое состоит из противоположностей; момент их
гармонического соединения неуловим, и лиризм, этот цвет
и вершина жизни, по своей сущности, навсегда останется
тайной. Лирическая деятельность тоже требует крайне
противоположных качеств, как например безумной слепой
отваги и величайшей осторожности (тончайшего чувства
меры). Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа
вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он
воспарит по воздуху, тот не лирик. Но рядом с подобной
дерзостью в душе поэта должно неугасимо гореть чувство
меры. Как ни громадна лирическая смелость, — скажу
более, — дерзновенная отвага г. Тютчева — не менее
сильно в нем и чувство меры. До какой бы степени ни
поразили вас сразу смелый, неожиданный эпитет или бойкая
метафора нашего поэта, не верьте первому впечатлению и
знайте наперед, что это яркие краски живых цветов; они
блестящи, но никогда между собой не враждуют.
Присмотритесь попристальнее к поразившей вас метафоре, и
она в глазах ваших начнет таять и сливаться с окружающей
картиной, придавая ей новую прелесть. И пусть в
следующей пьесе:
Сияет солнце, воды блещут,
На всем улыбка, жизнь во всем;
Деревья радостно трепещут,
Купаясь в небе голубом.
Поют деревья, блещут воды,
Любовью воздух растворен,
И мир, цветущий мир природы,
Избытком жизни упоен.
Но и в избытке упоенья
Нет упоения сильней
Одной улыбки умиленья
Измученной души твоей.
Деревья поют у г. Тютчева. Не станем, подобно
классическим комментаторам, об‘яснять это выражение тем,
что тут поют сидящие на деревьях птицы, — это слишком
рассудочно; нет! нам приятнее понимать, что деревья поют
своими мелодическими весенними формами, поют
стройностью, как небесные сферы. За то каким скачком
рвется вперед, со второго куплета, лиризм стихотворения,
и без того погружающего читателя с первого полустишия в
море весеннего восторга. Стихотворение — все чувство,
все восторг, но и в нем, при последнем куплете, поэт не
ушел от вечной рефлексии. Чувствуешь, что и в минуту
наслаждения природой, он ясно видит причину своего
восторга.
Таким же магическим толкователем тончайших чувств
является г. Тютчев в стихотворениях „Еще томлюсь тоской
желаний“ или „Тихой ночью поздним летом“ или „Не
остывшая от зною“, хотя в последнем присутствие мысли
ощутительней, чем в первых двух.
Искусство ревниво; оно в одном и том же произведении не
допускает двух равновесных центров. Хотя мысль и чувство
постоянно сливаются в художественном произведении, но
властвовать раздельно и единовременно всей пьесой они не
могут. Богатый тем и другим элементом, г. Тютчев, как
строгий художник, почти никогда не позволяет
произведению падать под избытком содержания.
Мы уже заметили, что художественность формы — прямое
следствие полноты содержания. Самый вылощенный стих,
выливающийся под пером стихотворца — не поэта, даже в
отношении внешности, не выдерживает и отдаленного
сравнения с самым, на первый взгляд, неуклюжим стихом
истинного поэта. Фауст написан стихами ломанными,
языком, нередко изнасилованным, а посмотрите какой
стальной силой отзываются эти дубинные стихи (Knüttelverse).
Поэты — художники не выдумывают красоты своих стихов,
как истинные красавицы не придумывают чарующей улыбки.
Не одного Сальери приводил этот факт в отчаяние, — но
тут нечем помочь беде. А предосадно. Один трудится,
пыхтит, и ничего не выходит, или выходит безобразие, а
другой, как будто шутит, а
Пошла шутка в дело.
Никто, ни даже сам г. Тютчев, не скажет ни за что,
почему у него в стихе:
Гроза прошла — еще, курясь, лежал!
Цезура, как гильотина, отрубила один образ от другого?
Почему его стихи то — как:
Чьи-то грозные зеницы
Загорались над землею,
то, подаваясь вперед медленными, легко — отрывистыми
вздохами:
А это тень, бегущая от дыма... —
разрешаются женским, нежным, как призрак, разлетающимся
звуком: ма? Также гармонически сливаются в стихотворении
Последняя любовь» два различных размера:
О как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней...
и не отыскивал поэт тех мужественных созвучий, которые
так энергично разбивают последний стих,
Ах, и не в эту землю я сложил
То, чем я жил и чем я дорожил.
Мастерство с первого стиха вводить читателя в недра
поэтического содержания у г. Тютчева общее со всеми
истинными поэтами. Незнакомого лирического стихотворения
нечего читать дальше первого стиха: и по нем можно
судить, стоит ли продолжать чтение.
Выписываем еще стихотворение, единственно потому, что
оно наглядно об‘ясняет сказанное в предыдущих
параграфах. (Приведено стих. «Итальянская вилла»).
Как-то странно видеть замкнутое стихотворение,
начинающееся союзом и как бы указывающее на связь с
предыдущим и сообщающее пьесе отрывочный характер.
Действительно, у этого стихотворения есть предыдущее —
целый обаятельный мир, связанный со звуком: Италия...
Есть речи, — значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волнения
Внимать невозможно.
Этот-то полуволшебный мир веял вокруг поэта, когда он
приступал к стихотворению, — и художник понял, что
отдаться этому миру вполне можно только в ущерб вилле, а
тонкий, эфирный на него намек посредством частицы и
окружит виллу атмосферой сладостных грез. Совладав так
мастерски с содержанием в начале стихотворения, поэт под
конец увлекся своим господствующим элементом —
рефлексиею. Весь поэтический образ стихотворения
подложен чувством, хотя и принадлежащим человеку мысли.
Допустим, что нельзя было остановиться на прелестном
образе:
Фонтан журчал; недвижимо и стройно
Соседний кипарис глядел в окно.
Читатель вправе спросить: чтож из этого? Следовало
кончить, но не новым элементом мысли, которая могла бы
послужить содержанием отдельному стихотворению, а здесь,
представляя новый разнородный центр, дает концу пьесы
вид придуманности, хотя он вовсе не придуман, а вытек из
рефлективной натуры поэта, с которой он на этот раз не
совладал и не отодвинул от себя собственного я, так же
мощно, как это он делает везде. Разбираемое нами
стихотворение великого мастера — многозначительный урок
с одной стороны для лирических поэтов, сознающих свое
дело, а с другой для критиков, бессознательно и
настойчиво требующих содержания. Художественная прелесть
этого стихотворения погибла от избытка содержания. Новое
содержание: новая мысль, независимо от прежней, едва
заметно трепетавшей в глубине картины, неожиданно
всплыла на первый план и закричала на нем пятном. Но что
значит подобная дисгармония в одном или двух
стихотворениях поэта, у которого самые недостатки
происходят от избытка силы. Повторяем: пусть под
вдохновенным пером его попадаются устарелые формы, в
роде с‘единять, вспоминанья; облак вместо облако, листье
вместо листа (хотя слово листье очень ловко) и неверные
ударения в роде: за̀весу вместо заве́су, змеи вместо
зме́и, — все это мелочь, на минуту неприятно поражающая
слух, но неспособная набросить и малейшей тени на
художественную прелесть стихотворений г. Тютчева.
Решаюсь выписать еще одно стихотворение:
Сон на море.
И море и буря качали наш челн;
Я, сонный, был предан всей прихоти волн.
И две беспредельности были во мне —
И мной своевольно играли оне.
Кругом, как кимвалы, звучали скалы
И ветры свистели и пели валы.
Я в хаосе звуков летал оглушен;
Над хаосом звуков носился мой сон...
Болезненно — яркий, волшебно — немой,
Он веял легко над гремящею тьмой,
В лучах огневицы развил он свой мир,
Земля зеленела, светился эфир...
Сады, лабиринты, чертоги, столпы...
И чудился шорох несметной толпы.
Я много узнал мне неведомых лиц:
Зрел тварей волшебных, таинственных птиц, —
По высям творенья я гордо шагал,
И мир подо мною недвижно сиял...
Сквозь грезы, как дикий волшебника вой,
Лишь слышался грохот пучины морской,
И в тихую область видений и снов
Врывалася пена ревущих валов.
Разве не гигантское вдохновение, не могучее искусство
создали эти образы. Не могу воздержаться от задорного
вопроса:
у кого из современных лириков такая мощь? У Гербеля, что
ли, расходящегося десятками тысяч экземпляров. «За то, —
заметят мне, — его все понимают». — Великая заслуга! да
что там понимать-то. — Действительно, первое условие
художественности — ясность; но ясность ясности рознь. Не
потому г. Тютчев могучий поэт, что играет
отвлеченностями, как другой играет образами, а потому,
что он в своем предмете так же уловляет сторону красоты,
как другой уловляет ее в предметах более наглядных. А
что мир отвлеченный не всем равно доступен, а для иных и
вовсе не существует, по крайней мере, сознательно, — это
другое дело. Скажите или растолкуйте неграмотному самое
слово: отвлеченность, поймет ли он в чем дело? А между
тем, это понятие ничуть не туманнее понятия о репе.
Немалого требует г. Тютчев от читателей, обращаясь к их
сочувствию. До сих пор большинство не отозвалось, да и
не могло отозваться на его голос. Но тем больше славы
поколению, породившему таких поэтов, как Пушкин, Тютчев
и Кольцов, и тем больше части народу, к которому поэт
обращается с такими высокими требованиями. Теперь за
нами очередь оправдать его тайные надежды».
|
