|
Munich. Ce 16/28
décembre 1824
Mon Prince,
Il faut être bien persuadé de l’inépuisable
bienveillance qui fait le fonds de votre caractère, pour
se hasarder de venir, comme je le fais, vous importuner
par ma lettre. Je pourrais à la vérité trouver une cause
suffisante dans l’attachement bien sincère que je vous
ai voué. Vous savez, mon Prince, qu’un attachement vrai
a une certaine valeur intrinsèque, indépendante, pour
ainsi dire, de la personne qui l’éprouve, et vous ne
sauriez guères douter du mien, si toutefois vous daignez
encore vous en souvenir.
Il y a certainement bien peu d’hommes dans les
sentiments desquels on puisse avoir une confiance assez
grande, pour oser croire, qu’après une séparation de
deux ans et en dépit de tous les changements que le
temps doit nécessairement amener, on en soit avec eux au
même degré d’affection, où on les a quittés. Une telle
confiance, j’ose le dire, est un véritable hommage. On
ne la doit qu’à Dieu et à ces belles âmes qui (n’en
déplaise à la doctrine du droit divin) sont ses seuls
représentants avoués sur notre pauvre terre1.
Vous me pardonnerez assurément, mon Prince, de vous
entretenir ainsi de la bienveillance dont vous m’avez
jadis honoré. On pardonne bien aux femmes de rappeler
avec délices le temps où elles étaient jeunes, c<’est>-à-d<ire>
où elles étaient aimées. Eh bien, votre présence à
Munich a été l’âge d’or de mon séjour dans cette ville.
Je l’ai cruellement expié depuis. Voilà près de deux ans,
que je n’ai pu avoir de vous que des nouvelles très
indirectes, très incomplètes et qui ne faisaient
qu’irriter l’incertitude où je me trouvais à votre égard.
Les absents ont tort, sans doute, et avec vous plus
qu’avec tout autre; car on a toujours tort, quand on
n’est pas heureux.
Je ne sais si cette lettre vous parviendra, j’ose encore
moins espérer d’avoir une réponse. En tout cas, il me
suffit déjà que vous sachiez qu’il y a, dans un coin du
monde, un être qui vous est dévoué de cœur et d’âme, un
fidèle, qui vous chérit et vous sert, en esprit et en
vérité, et qui, pour prix de toutes ses peines et ses
tribulations, n’a pas même d’espoir fondé de revoir un
jour son maître bien-aimé. Si les mânes peuvent aimer,
je crois qu’ils aiment de cette manière.
Enfin, mort ou vivant, veuillez croire, mon Prince, que
je ne cesserai d’avoir pour vous les sentiments du plus
tendre respect et d’un inviolable attachement, avec
lesquels j’ai l’honneur d’être,
mon Prince,
votre très humble et très obéissant serviteur
Tutchef.
P. S. Le B<ar>on de Hornstein2 se joint à moi pour vous
offrir ses hommages. Après moi, c’est certainement
l’homme au monde qui vous aime le plus. Nous nous voyons
très souvent, et, s’il est vrai que l’esprit du Maître
est partout, où deux fidèles sont réunis en Son nom3, il
faut nécessairement, mon Prince, que vous daigniez
quelquefois songer à nous.
Перевод:
Мюнхен. 16/28 декабря
1824
Любезный князь,
Только полная уверенность в вашей неисчерпаемой
благосклонности позволила мне осмелиться докучать вам
своим письмом. По правде говоря, я бы мог найти для себя
достаточное оправдание в моей глубоко искренней
преданности вам. Вам известно, любезный князь, что
настоящая преданность имеет некое непреходящее значение,
можно сказать, не зависимое от того, кто ее испытывает,
и вы можете ничуть не сомневаться в моей преданности,
если только еще помните о ней.
В самом деле, мало есть на свете людей, чувствам коих
можно верить настолько, чтобы надеяться, будто после
двух лет разлуки, несмотря на все перемены, неизбежно
вызванные временем, ваша взаимная привязанность с ними
осталась прежней. Такая вера, осмелюсь сказать, сродни
истинному преклонению. Оно принадлежит только Богу и тем
кротким душам, которые (не вопреки учению о Божественном
праве будь сказано) одни наследуют нашу бедную землю.
Вы, конечно, простите меня, князь, за то, что я
напоминаю о благосклонности, коей вы когда-то меня
почтили. Ведь прощают же женщинам, с упоением
вспоминающим времена, когда они были молоды, а значит,
любимы. Да, ваше присутствие в Мюнхене было золотым
временем моей жизни в этом городе. Впоследствии я
жестоко расплатился за это. Вот уже около двух лет я
имею только косвенные, весьма отрывочные известия о вас,
лишь усугубляющие неопределенность на ваш счет.
Отсутствующие неправы, эта поговорка оправдывает себя по
отношению к вам более, чем к кому-либо, потому что
человек всегда неправ, если он несчастлив.
Не знаю, дойдет ли до вас это письмо, еще менее надеюсь
получить ответ. В любом случае, мне уже довольно того,
если вы будете знать, что есть где-то на свете человек,
преданный вам сердцем и душой, верноподданный, который
нежно любит вас и служит вам мыслями и делом, и в
награду за все тяготы и лишения не имеет даже твердой
надежды увидеть однажды своего возлюбленного учителя.
Если души умерших умеют любить, то, наверное, они любят
именно так.
Словом, любезный князь, поверьте, что живой или мертвый
я всегда буду питать к вам чувства самого нежного
почтения и неизменной преданности, с коими имею честь
оставаться,
любезный князь, ваш покорнейший
и преданнейший слуга
Тютчев.
P. S. Барон Хорнштейн присоединяется ко мне и
выражает вам свое почтение. После меня он, несомненно,
более всех любит вас. Мы часто с ним видаемся, и если
правда, что дух Учителя всюду, где двое собрались во имя
Его, то просто необходимо, любезный князь, чтобы вы хотя
бы иногда вспоминали о нас. |
