|
Turin. Ce 1/13 nov<em>bre
1837
Chers papa et maman. Vous devez, je suppose, avoir
reçu à l’heure qu’il est la première lettre que je vous
ai écrite d’ici1 et j’espère que cette lettre vous aura
complètement tranquillisé sur mon compte. Encore une
fois pardon des inquiétudes que j’ai pu vous avoir
causées. Me voilà depuis bientôt un mois à Turin, et ce
temps a suffi pour me permettre de me former une opinion
probablement définitive sur son compte. — Comme poste,
comme service, comme gagne-pain, en un mot, Turin est
certainement un des meilleurs postes qu’il y ait.
D’abord, pour ce qui est des affaires il n’y en a pas.
Obrescoff est vis-à-vis de moi d’une amabilité qui ne
laisse rien à désirer — et pour ce rapport je ne saurais
lui faire une réparation assez éclatante des préventions
que j’avais commis contre lui sur la foi de la médisance
publique. Le traitement de la place sans être
considérable est pourtant de 8000 roubles. Et quant aux
prix d’ici, ils sont tels qu’avec le double de cette
somme un ménage à la rigueur peut se tirer d’affaire. De
plus, j’ai pour l’automne prochain la perspective de
rester ch<argé> d’aff<aire>s pendant une année entière.
Voilà le bon côté de la chose. Mais ensuite, comme
séjour, comptez que Turin est un des plus tristes et des
plus maussades que le bon Dieu ait créés. Nulle société.
Le corps diplomatique, peu nombreux, peu uni, est, en
dépit de toutes les avances, complètement isolé des
indigènes. Aussi y est-il peu d’employés diplomatiques
qui ne se considèrent ici comme en exil. Obrescoff, p<ar>
ex<emple>, qui après cinq ans de résidence et malgré ses
excellents dîners et ses trois bals par semaine dans la
saison — et sa jolie femme — n’est pas parvenu à attirer
assez de monde pour s’assurer une partie de whist. Et il
en est de même de tous ses collègues. En un mot, comme
société et comme sociabilité Turin est de tout point le
contre-pied de Munich. Mais encore une fois, c’est
peut-être la manière la plus commode de gagner 8000 r<oubles>
par an.
Ce matin, au moment où j’écrivais ceci, un homme est
entré dans ma chambre qui m’a remis de votre part un
paquet de livres russes et votre lettre du 24 septembre.
Grand merci pour l’un et pour l’autre. Quant aux
inquiétudes exprimées dans votre lettre sur mon arrivée
tardive à Turin, je crois déjà vous avoir suffisamment
rassurés à ce sujet.
Maintenant laissez-moi vous parler de ce qui me
préoccupe à l’exclusion de toute autre chose au monde,
et cela, je puis bien le dire avec vérité à chaque
instant de la journée. C’est de ma femme que je veux
vous parler. J’ai appris par une lettre que j’ai reçue
d’elle il y a une dizaine de jours sa résolution
définitive de passer l’hiver à Pétersbourg. Certes,
c’était là pour elle, aussi bien que pour moi, une dure,
bien dure nécessité, plus dure et plus cruelle, que moi,
je ne puis le dire, ni que qui que ce soit au monde peut
l’imaginer. Mais il n’y avait pas à balancer. Il y
aurait la folie évidente, faible de santé, comme elle
est, et avec trois enfants sur les bras, d’entreprendre
un pareil voyage dans cette saison. Elle a donc bien
fait de rester. Je l’approuve et remercie tous ceux qui
le lui ont conseillé. Maintenant, pour ce qui me
concerne, il n’y a qu’une seule chose qui puisse adoucir
un peu pour moi l’amertume de la séparation. C’est la
certitude de la savoir à Pétersbourg le moins mal
possible. C’est pourquoi, chers papa et maman, je vous
la recommande encore une fois et cela avec les plus
vives instances. Il serait inutile de chercher à vous
expliquer de quelle nature sont mes sentiments pour elle.
Elle les connaît et cela suffit. Laissez-moi vous dire
seulement ceci: c’est que le moindre petit bien qui lui
sera fait, aura cent fois plus de valeur à mes yeux que
les plus grandes faveurs perpétuelles qui pourraient
m’être accordées. Voilà ce que j’ai décidé relativement
à son entretien pour le temps qu’elle a à passer à P<étersbourg>,
et je vous saurai un gré infini si vous consentez à y
souscrire...
Si elle attend pour venir me rejoindre le retour de la
navigation, il faut compter qu’elle ne pourra guères
partir avant les derniers jours du mois de mai. C’est
donc, à compter du 1er décembre, six mois entiers. Papa
a eu la bonté de lui avancer la somme de 1600 r<oubles>.
Il est bien entendu que c’est une avance faite sur ma
pension de l’année prochaine. Il me reste donc à toucher
encore pour le compte de cette pension 4400 r<oubles>.
Or je viens d’écrire à ma femme que cette somme de 4400
je la mettais à sa disposition pour les 6 mois de son
séjour à Pétersb<ourg>. Cela laissera un peu plus de 700
r<oubles> par mois, et certes, en égard à la cherté de
l’endroit, c’est à peine suffisant pour vivre. Je
voudrais de plus que la moitié de la dite somme lui soit
remise au mois de décembre prochain et l’autre moitié au
mois de mars. Maintenant que papa me dit s’il croit
pouvoir accepter cet arrangement. Car au cas où il ne
pouvait pas, j’ai envoyé à Nelly une procuration pour le
Ministère à l’effet de le faire payer sur les lieux mon
traitement, aussi que tout autre argent qui pourrait
m’échoir. Mais elle ne ferait usage de cette procuration
que s’il y avait lieu. Car je vous avoue que pour bien
de raisons je préférerais de beaucoup l’arrangement
proposé. Cela éviterait des démarches inutiles et
beaucoup de faux frais. Quant à moi, ne soyez pas en
peine, je vous supplie. Mes finances particulières sont
dans l’état le plus brillant. J’ai dans ce moment 3000 r<oubles>
bien comptés. J’aurai au mois de janvier mon trimestre
qui est de 2500 r<oubles>. En ne dépensant que 800 r<oubles>
p<ar> m<ois> pour mon existence, je puis pour cette
somme de 5500 économiser facilement au moins 2000 r<oubles>
au profit de la seconde moitié de l’année prochaine, et
dans cette seconde moitié je puis avec une presque
certitude compter sur quatre mois de traitement de ch<argé>
d’aff<aires>. Ainsi encore une fois ne soyez pas en
peine de moi. L’essentiel pour moi, et de beaucoup
l’essentiel, c’est d’assurer à Nelly, pour le temps
qu’elle a à passer à Pétersb<ourg> une existence un peu
tolérable et vous ne pourriez pas m’accorder un plus
grand bienfait qu’en me mettant à même de réaliser ce
vœu. Veuillez, je vous supplie, vous entendre avec elle
pour qu’elle sache à quoi s’en tenir et si elle sera ou
non dans le cas de faire usage de la procuration que je
lui ai envoyée2.
Dans la lettre que je lui ai écrite hier, j’ai oublié de
lui recommander une chose qui est de quelque intérêt
pour moi, et je vous serai fort obligé, si vous vous
chargiez de lui en parler.
Je désire qu’aussitôt qu’elle apprendra l’arrivée à
Pétersb<ourg> de la Comtesse Sollogoub, tante de Mad.
Obrescoff, et en correspondance faite avec celle-ci,
elle ne néglige pas de faire sa connaissance et qu’elle
lui dise à quel point je suis reconnaissant envers les
Obrescoff de l’accueil que j’ai trouvé chez eux. Je
tiens, je l’avoue, que l’on sache à Pétersb<ourg> mes
sentiments à leur égard. C’est presque comme une
réparation que je vois leur devoir.
Cette lettre, chère maman, maintenant que la navigation
est fermée et les chemins détestables, n’arrivera que
peu de jours avant votre fête et celle de ma fille4.
Embrassez-la pour moi et bénissez-la. L’idée de vous
savoir tous réunis — tous les êtres que j’aime le mieux
au monde, réunis et parlant quelquefois de moi — cette
idée est la seule qui me console par moments de mon
isolement actuel. Mais d’autrefois elle fut que je ne le
sens que plus vivement. Comment se porte Dorothée et son
enfant? Mille amitiés à Ник<олай> В<асильевич>.
Et Nicolas, que fait-il? Vous écrit-il? Viendra-t-il cet
hiver vous voir? Ah, si lui encore devait venir
compléter la réunion — alors — mais quoi alors? Je n’en
resterai pas moins à Turin avec un peu plus de peine et
de tristesse et d’envie. Mais j’y resterai.
Mille amitiés à tous ceux qui se souviennent de moi.
Жуковский est-il de retour?5 pas encore, probablement.
Mais dès qu’il sera revenu, tâchez de vous rapprocher de
lui, à mon intention, et recommandez aussi à Nelly de
faire sa connaissance et de la cultiver.
Je ne m’aperçois en finissant que je ne vous ai presque
rien dit de la vie que je mène ici. Mais c’est par la
raison qu’il n’y a rien à en dire. Le matin je lis et me
promène. La contrée est magnifique aux environs de Turin
et la saison est encore belle. Tous les jours un ciel
bleu — et il y a encore des feuilles aux arbres. Puis je
dîne chez Obres<coff>. C’est le moment plaisant de la
journée. Je cause avec eux jusqu’à 8—9 h<eures> du soir,
puis je rentre et lis encore et me couche — comme je
vais le faire toute à l’heure, et le lendemain je
recommence.
J’ai fait quelques connaissances d’avec le corps dip<lomatique>
et même dans la société indigène, mais tout cela est si
décousu, si incohérent.
Скажите, для того ли родился я в Овстуге, чтобы жить в
Турине? Жизнь, жизнь человеческая, куда какая нелепость!
Ох, простите — целую ваши ручки от всего сердца.
Ф. Тютчев
Перевод:
Турин. 1/13 ноября 1837
Любезнейшие папинька и маминька, полагаю, что теперь вы
уже получили первое письмо, написанное мной отсюда1, и
это письмо, надеюсь, вполне успокоило вас на мой счет.
Еще раз простите за беспокойство, которое я мог вам
причинить. Вот уже около месяца как я в Турине, и этого
времени было достаточно для составления мнения о нем,
вероятно, окончательного. Как место, как служба, словом,
как средство к существованию — Турин несомненно один из
лучших служебных постов. Во-первых, что касается дел, то
их нет. Любезность Обрезкова по отношению ко мне не
оставляет желать ничего лучшего — и вот тут я не смогу в
достаточной мере загладить свою вину за предубеждения,
которые возымел против него, доверившись общественному
злословию. Жалованье, не будучи значительным, все же
составляет 8000 рублей, что же касается здешних цен, то
они таковы, что, обладая этой суммой в двойном размере,
семья может кое-как просуществовать. Сверх того я имею
надежду с будущей осени остаться поверенным в делах в
течение целого года. Это положительная сторона дела. Но,
как местопребывание, можно считать, что Турин — один из
самых унылых и угрюмых городов, сотворенных Богом.
Никакого общества. Дипломатический корпус малочислен, не
объединен и, вопреки всем его усилиям, совершенно
отчужден от местных жителей. Поэтому мало кто из
дипломатических чиновников не почитает себя здесь в
изгнании, — например, Обрезков, который — после
пятилетнего пребывания здесь и несмотря на превосходные
обеды, которые он дает, на три бала в неделю во время
сезона и на свою хорошенькую жену, — не смог привлечь
достаточно народу, чтобы составить себе партию в вист.
Так же обстоит дело со всеми его коллегами. Одним
словом, в отношении общества и общительности Турин
совершенная противоположность Мюнхену. Но, повторяю,
это, может статься, самый удобный способ заработать 8000
рублей в год.
Сегодня утром, в то время, как я писал вам это, ко мне в
комнату вошел человек и передал мне от вашего имени
пачку русских книг и ваше письмо от 24 сентября. Весьма
благодарен за то и за другое. Что касается тревоги,
выраженной в вашем письме по поводу моего запоздалого
прибытия в Турин, мне кажется, я уже достаточно успокоил
вас на этот счет.
Теперь позвольте мне побеседовать с вами о том, что
озабочивает меня более всего на свете и — я могу по
справедливости сказать это — ежеминутно в течение целого
дня. Я хочу поговорить с вами о жене. Я узнал из письма,
полученного от нее дней десять тому назад, об ее
окончательном решении провести зиму в Петербурге.
Конечно, и для нее, и для меня это тяжкая, весьма тяжкая
необходимость, более тяжкая и более жестокая, нежели я
могу это высказать и нежели кто бы то ни было может себе
представить. Но не было возможности колебаться. Было бы
явным безумием с таким слабым здоровьем, как у нее, и с
тремя детьми на руках предпринять подобное путешествие в
это время года. Она хорошо сделала, что осталась. Я это
одобряю и благодарю всех, кто ей это посоветовал. Что же
касается меня, то лишь одно может облегчить мне горечь
разлуки. Это уверенность, что в Петербурге она в
наименее неблагоприятных условиях. Поэтому, любезнейшие
папинька и маминька, еще раз весьма настоятельно поручаю
ее вам. Было бы бесполезно стараться объяснить вам,
каковы мои чувства к ней. Она их знает, и этого
достаточно. Позвольте сказать вам лишь следующее:
малейшее добро, оказанное ей, в моих глазах будет иметь
во сто крат более ценности, нежели самые большие
милости, оказанные мне лично. Вот что я решил
относительно ее содержания в Петербурге на время ее
пребывания там, и я буду бесконечно благодарен вам, если
вы дадите на то свое согласие...
Если она будет ожидать возобновления судоходства для
того, чтобы ехать сюда, следует полагать, что ей удастся
пуститься в путь никак не ранее последних чисел мая.
Таким образом, считая с 1 декабря, это составит ровно
шесть месяцев. Папинька был так добр, что выдал ей 1600
рублей. Само собой разумеется — эти деньги пойдут в счет
моего пенсиона будущего года. Таким образом, мне
приходится дополучить еще 4400 рублей. И вот я только
что написал жене, что эту сумму в 4400 рублей я
предоставляю в ее распоряжение на шесть месяцев ее
пребывания в Петербурге. Это составит немного более 700
рублей в месяц и конечно, принимая во внимание тамошнюю
дороговизну, едва хватит на жизнь. Сверх того мне
хотелось бы, чтобы первая половина упомянутой суммы была
вручена ей в будущем декабре, а другая половина в марте.
Так пусть папинька скажет мне, считает ли он возможным
такое соглашение. Ибо на случай, если он его не примет,
я послал Нелли доверенность для министерства с тем,
чтобы ей на месте выплачивали мое жалованье и всякие
другие деньги, которые могут мне причитаться. Но она
воспользуется этой доверенностью, только если в том
представится необходимость, так как, признаюсь вам, по
многим причинам я гораздо более предпочитал бы
предложенное мной соглашение. Таким образом мы избежали
бы бесполезных хлопот и многих лишних издержек. Что
касается до меня, умоляю вас не беспокоиться обо мне.
Мои собственные денежные дела в самом блестящем
состоянии. У меня в настоящую минуту 3000 рублей ровным
счетом. В январе я получу треть моего жалованья,
составляющую 2500 рублей. Расходуя по 800 рублей в месяц
на свое содержание, я из этой суммы в 5500 рублей могу
без труда отложить по крайней мере 2000 на вторую
половину будущего года, а в течение этой второй половины
я могу почти с уверенностью рассчитывать на
четырехмесячное жалованье поверенного в делах. Итак,
повторяю, обо мне не беспокойтесь. Существенное для
меня, и самое для меня существенное — это упрочить для
Нелли на время ее пребывания в Петербурге мало-мальски
сносное существование, и вы не сможете оказать мне
большего благодеяния, как содействуя мне в исполнении
моего желания. Благоволите, умоляю вас, переговорить с
ней, чтобы она знала, как ей поступать и представится ей
или нет необходимость пользоваться посланной мною
доверенностью.
В письме, которое я написал ей вчера, я забыл поручить
ей нечто, довольно существенное для меня, и я буду
весьма обязан вам, если вы возьметесь передать ей это. Я
желаю, чтобы, как только она узнает о приезде в
Петербург тетушки г-жи Обрезковой, графини Соллогуб, с
которой та в постоянной переписке, — она не преминула бы
познакомиться с ней и сказала бы ей, как я благодарен
Обрезковым за оказанный мне прием. Признаюсь, я
непременно хочу, чтобы мои чувства к ним были известны в
Петербурге. Я почитаю это как бы долгом своей совести по
отношению к ним.
Это письмо, любезнейшая маминька, теперь, когда
судоходство прекратилось, а дороги отвратительны, придет
незадолго до именин ваших и моей дочери4. Обнимите и
благословите ее за меня. Мысль, что вы все в сборе, все,
кого я люблю более всего на свете, что вы вместе и
иногда говорите обо мне — эта мысль одна утешает меня
минутами в моем теперешнем одиночестве. Но она же
временами заставляет меня еще острее чувствовать его.
Как поживают Дашинька и ее ребенок? Самый сердечный
привет Николаю Васильевичу. А что делает Николушка?
Пишет ли он вам? Приедет ли он к вам этой зимой? Ах,
если еще он дополнит ваше общество — тогда — но что
тогда? Я-то все-таки останусь в Турине — с несколько
большим огорчением, и грустью, и завистью — но останусь.
Самый сердечный привет всем, кто меня помнит.
Вернулся ли Жуковский? Наверное, нет. Но как только он
приедет, постарайтесь сблизиться с ним ради меня и
посоветуйте также Нелли познакомиться с ним и
поддерживать это знакомство.
Оканчивая письмо, я замечаю, что почти ничего не сказал
вам об образе жизни, который здесь веду. Это лишь
потому, что нечего о нем сказать. Утром я читаю и гуляю.
Окрестности Турина великолепны, и погода пока стоит
прекрасная. Каждый день голубое небо, и на деревьях есть
еще листья. Затем я обедаю у Обрезковых. Это самое
приятное время дня. Я беседую с ними до 8—9 вечера,
потом возвращаюсь к себе, опять читаю и ложусь спать —
что собираюсь сделать и сейчас, — а назавтра то же
самое.
Я завел несколько знакомств среди дипломатического
корпуса и даже среди местного общества, но все это так
бессвязно, так бестолково.
Скажите, для того ли родился я в Овстуге, чтобы жить
в Турине? Жизнь, жизнь человеческая, куда какая
нелепость! Ох, простите — целую ваши ручки от всего
сердца.
Ф. Тютчев |
