|
Munich. 6/18 décembre
1840
Je rentre en ce moment de la messe, où j’ai été prier
pour les deux Nicolas, celui de tout le monde et le
mien1. Après la messe nous devions aller présenter nos
félicitations à la Gr<ande>-Duchesse, mais comme elle se
sentait fatiguée et un peu souffrante, elle les a reçus
à l’église même.
Ce soir il y a un grand dîner chez Sévérine, après quoi
une grande soirée à l’hôtel Leuchtenberg où il y aura
tableaux, comédie, etc. etc.
Combien tout cela est fait pour vous intéresser,
n’est-ce pas? Il ne manque plus que je joigne à ma
lettre l’affiche du spectacle de ce soir. Hélas, que
voulez-vous? Que peut-on dire à la distance qui nous
sépare, qui en voilà la peine!
Avez-vous reçu, chers papa et maman, la lettre que je
vous ai écrite il y a un mois à peu près. Je lui ai fait
prendre la nouvelle voie que vous m’avez indiquée et
suis très curieux de savoir si cette voie mène au but?
Mais comment le saurai-je? Car si la première lettre
s’est fourvoyée, celle-ci qui prend le même chemin aura
le même sort.
Comment, chers papa et maman, célébrez-vous aujourd’hui
la fête de Nicolas? Avez-vous quelques-uns des frères
Небольсин, s’il y en a encore qui seront en vie, ou Mr
et Mad. Зиновьев, ou le jeune Яковлев2 qui doit être
vieux maintenant, mon Dieu, quel rêve!.. Le 24 du mois
dernier nous avons bu à la santé de maman, en même temps
qu’à la mienne, car la veille nous avions dîné chez les
Leuchtenberg... En fait de Russes qui ont passé par ici
dans ces derniers temps il y en a un qui m’a beaucoup
questionné sur Nicolas. C’est un de ses anciens
camarades de service, le g<énér>al Чевкин3, envoyé à
l’étranger pour inspecter les chemins de fer. Quand donc
est-ce qu’il y en aura un d’ici à Овстуг? Mais il
faudrait qu’il fût mieux organisé que celui qu’on vient
de faire entre ici et Augsbourg et sur lequel il arrive
souvent qu’on mette plus de temps pour faire la course
que sur le chemin ordinaire.
Vous devez être en plein hiver maintenant. Nous y sommes
depuis quelques jours si parfaitement qu’on pourrait se
croire à Pétersbourg. Nous avons eu tous ces jours-ci
entre 12 à 15 degrés de glace. Ce n’est qu’aujourd’hui
que le froid, heureusement, a considérablement baissé.
Ah, que ce climat ressemble peu à celui de Gênes, où je
me souviens d’avoir été cueillir des camélias en plein
air au mois de janvier. «В крещенские морозы рвал розы»
— aurait dit le Prince Шаликов4. Quel dommage que cette
magnifique Italie soit un si insipide séjour. Quant à
moi, je crois que de la vie je ne pourrais me
réconcilier avec elle. J’y ai trop souffert.
A propos d’Italie, j’ai eu dernièrement la visite d’un
Italien établi à Minsk qui connaît beaucoup Dorothée et
son mari et qui m’a dit qu’il vous y a vus pendant tout
l’hiver dernier. Son nom m’a échappé, mais vous le
reconnaîtrez, car je suppose que le nombre des Italiens
établis à Minsk n’est pas considérable.
Quand aurais-je de vos nouvelles, chers papa et maman?
Comment vous portez-vous? Puissiez-vous être aussi
contents de votre santé que je le suis de la mienne
depuis quelque temps. C’est au régime du bénin froid que
j’en ai toute l’obligation. L’hiver dernier j’en ai pris
tous les jours. Cet hiver-ci j’en prends plus rarement,
mais toujours avec le meilleur effet. Le succès de cette
cure m’a démontré que je m’étais entièrement mépris sur
le véritable principe de mon mal qui n’était autre chose
qu’un grand relâchement des nerfs. Voilà pourquoi l’eau
froide qui me les a raffermis a du même coup
considérablement soulagé tous mes autres maux.
Heureusement, je ne suis pas le seul à me bien porter
chez moi. Toutes mes filles en font autant et ma femme
aussi, bien que cette année ait été à Munich l’une des
plus humides dont on se souvienne. Pendant tout l’été et
jusque fort avant en automne les fièvres glaireuses,
bilieuses et nerveuses n’ont cessé de régner ici et ont
tué plus de monde que le choléra lui-même dans le temps.
Maintenant l’état sanitaire de la ville est de nouveau
très satisfaisant.
Cette lettre, si elle vous parvienne, arrivera dans les
premiers jours de votre nouvelle année. Ainsi je la
charge de mille vœux et tendresses pour vous, chers papa
et maman, et pour Nicolas. Vivons jusqu’à ce que nous
nous soyons revus.
T. Tutchef
Перевод:
Мюнхен. 6/18 декабря
1840
Я только что вернулся от обедни, где помолился за обоих
Николаев — за одного общего для всех и за другого —
моего1. После обедни мы предполагали отправиться с
поздравлениями к великой княгине, но она была утомлена и
нездорова и потому приняла поздравления прямо в церкви.
Сегодня вечером будет большой обед у Северина, после
этого — праздничный обед у Лейхтенбергских во дворце —
там предполагаются живые картины, комедия и пр.
Какой интерес это может представлять для вас? Не хватало
только приложить к моему письму программку сегодняшнего
спектакля. Увы, что вы хотите? Что можно сказать на
расстоянии, разделяющем нас и составляющем главную беду!
Получили ли вы, любезные папинька и маминька, мое
письмо, написанное почти месяц назад. Я послал его новым
путем, указанным вами, и мне любопытно узнать, дошло ли
оно. Но как я могу узнать об этом? Если первое письмо
потерялось, то и это, отправленное тем же путем, ожидает
та же судьба.
Как вы, любезные папинька и маминька, празднуете сегодня
день святого Николая? Наверное, у вас теперь кто-нибудь
из братьев Небольсиных, если только они живы, или муж с
женой Зиновьевы, или молодой Яковлев, который должен уже
состариться — Боже, что за сон!.. 24 числа прошлого
месяца мы пили за здоровье маминьки и за мое
одновременно, потому что накануне обедали у
Лейхтенбергских... Среди русских, побывавших здесь в
последнее время, один много расспрашивал меня о
Николушке. Это его старый товарищ по службе, генерал
Чевкин, присланный за границу для знакомства с железными
дорогами. Когда же проложат железную дорогу отсюда до
Овстуга? Но ее следовало бы получше организовать, чем
ту, что недавно проложили между Мюнхеном и Аугсбургом;
частенько случается, что поездка на ней забирает гораздо
больше времени, чем поездка на лошадях.
У вас теперь, должно быть, настоящая зима. У нас уже
несколько дней стоит такая погода, что можно вообразить,
будто мы в Петербурге. Все эти дни держалось 12—15
градусов мороза. Только сегодня, к счастью, мороз
значительно ослабел. Ах, как мало этот климат похож на
Геную, где, я помню, рвал камелии в январе. «В
крещенские морозы рвал розы», — сказал бы князь Шаликов.
Как жаль, что в великолепной Италии так несносно жить.
Что до меня, я думаю, что никогда в жизни не смог бы
примириться с ней. Я слишком там страдал.
Что касается до Италии, у меня недавно был с визитом
один итальянец; он живет в Минске и часто видает
Дашиньку и ее мужа. Он сказал мне, что всю прошлую зиму
видался с вами у них. Имя его я запамятовал, но вы его
вспомните, ибо, я предполагаю, что не так уж много
итальянцев живет в Минске.
Когда я получу от вас весточку, любезные папинька и
маминька? Как вы поживаете? Можете ли вы сказать, что
довольны своим здоровьем, как я доволен своим в
последнее время? И я обязан этим благословенному режиму
закаливания. Прошлой зимой я прибегал к нему ежедневно.
Этой зимой занимаюсь им реже, но со все большим
эффектом. Успех этого лечения показал, что я полностью
пренебрегал главной причиной моих хворей, заключающейся
в сильном нервном расстройстве. Вот почему холодная
вода, укрепив мои нервы, в то же самое время значительно
повлияла на прочие мои недуги. К счастью, я не один
наслаждаюсь здоровьем в своем доме. Все мои дочери и
жена следуют моему примеру, хотя этот год один из самых
влажных, каких в Мюнхене и не припомнят. Все лето вплоть
до поздней осени здесь не прекращалась лихорадка с
насморком, кашлем, нервным раздражением, унесшая больше
народа, чем даже холера в свое время. Теперь санитарное
состояние города вполне удовлетворительное.
Это письмо, если оно дойдет до вас, вы получите в первые
дни вашего Нового года. И потому шлю тысячу нежных
пожеланий вам, любезные папинька и маминька, передайте
их и Николушке. Будем живы, до встречи.
Ф. Тютчев |
