|
Dresde. Ce 27 septembre
Ma chatte chérie. Il me semble qu’il y a des siècles que
nous nous sommes quittés. Ah, quel ennuyeux plaisir que
le voyage. Me voilà à Dresde depuis hier et je n’y suis
venu que pour l’acquit de ma conscience. Hier cependant,
en arrivant ici, j’étais dans une disposition tout à
fait sentimentale et qui avait je ne sais quel air de
rêve. Dresde est un endroit auquel je rattachais des
souvenirs qui me sont bien chers et qui me sont devenus
plus personnels que les miens propres. C’est ici que tu
es née, et cette petite circonstance qui alors était si
étrangère à ma destinée, devait en devenir tout le fond
et à la même époque une autre existence, un autre passé...
Mais trêve de souvenirs. Cela grise comme de l’opium et
fait avorter une lettre dès le début. Ce qui a pu
contribuer à me sentimentaliser, c’est la manière toute
particulière dont le mouvement de la voiture à vapeur
agace les nerfs... Mais voyons. Tâchons de prendre le
ton narratif... J’ai quitté Weimar le 24, demandant
mentalement pardon aux Maltitz d’avoir été injuste
envers eux par l’effet de l’ennui — la veille encore ils
m’ont fait dîner avec la belle-fille de Goethe1 qui,
malgré sa laideur et ses boucles grises, et une dose
passable d’affectation, m’a assez plu. Il est vrai que
mes premières impressions sont presque toujours d’une
indulgence extrême. Si elles avaient de la durée, cela
tournerait à la charité.
A Leipsick je suis tombé dans un gouffre d’hommes, de
boutiques, de marchandises. C’était la seconde semaine
de la foire, c’est-à-d<ire> le moment de sa plus grande
activité. Toutes les auberges pleines de monde, pas
moyen d’obtenir un pauvre petit coin pour y reposer la
tête. Je me disais à moi-même, en essayant d’imiter tes
intonations, que j’étais le plus désorienté des petits.
Enfin la Providence m’a pris par la main et m’a mené
loger chez un maquignon. La même Providence quelques
heures plus tard m’a fait rencontrer au plus fort de la
bagarre Fr. Bothmer2, revenant du Mecklenbourg et perdu,
comme moi, au milieu de ce chaos. Comme il était aussi
sans asile je l’ai conduit chez mon maquignon et lui ai
généreusement cédé la chambre du Brochet. Et puis nous
nous sommes mis à flâner de compagnie. Mais, pour ma
part, je suis certainement l’homme le moins digne d’une
foire. Cela me fait le même effet que produirait sur toi
la lecture d’un livre de méthaphysique. Pour
m’intéresser un peu à tous les objets que je regardais
sans voir il m’aurait fallu l’intermédiaire de tes yeux;
ah, que n’étais-tu là! Que j’ai maudit ma stupidité qui
m’empêchait dans ce tas de marchandises de fixer, même
en idée, un choix quelconque. Mais je sais bien ce que
j’en vais faire. A mon retour je suis décidé à acheter
la foire toute entière, je te l’apporterai. Alors tu
pourras choisir à volonté.
De Leipsick je suis parti sur le chemin de fer à trois
heures de l’après-midi et suis arrivé ici à 7 h<eures>.
C’est une distance de 16 m<iles>, la même qu’entre
Ratisbonne et Munich. Il faut convenir que cette vapeur
est une grande magicienne, et il y a des moments où le
mouvement est si rapide, si dévorant, où l’espace est
complètement vaincu, supprimé qu’il est difficile de ne
pas éprouver un petit sentiment d’orgueil. Arrivé à
Dresde j’ai pu le même soir encore aller au théâtre et
j’y suis allé moins pour mon plaisir que pour en faire
honneur au chemin de fer.
Dresde n’a pas beaucoup pris le grandiose de Prague,
mais la vue sur l’Elbe de la terrasse de Brühl est
charmante, c’est-à-d<ire> serait charmante, si tu étais
là. Hélas, ce n’est pas un compliment que je te fais, en
parlant ainsi, c’est tout bonnement l’aveu de mon
impuissance d’exister par moi-même.
Ce matin je me suis mis en règle avec la galerie de
tableaux, puis j’ai été voir Schröder3, notre M<inistre>
à Dresde qui m’a retenu à dîner. Ce pauvre Schröder est
certainement un des mortels les plus nuls et les plus
insipides que j’ai rencontrés. Il y a là un malheureux
secrétaire qui est son souffre-douleur et qui m’a ait
frémir par le retour qu’il m’a fait faire sur moi-même.
Car enfin la destinée de cette pauvre créature aurait pu
être la mienne. J’ai trouvé aussi à Dresde une colonie
de Russes, tous de mes parents et amis, mais de parents,
que je n’ai pas vu depuis 20 ans, et des amis dont je ne
savais plus le nom. Cela m’a valu encore quelques
impressions peu agréables. Il y a là entr’autres ma
cousine que j’ai connue enfant et que j’ai retrouvée
vieille femme. C’est la sœur d’un de ces malheureux
exilés en Sibérie qui a fait le mariage romanesque avec
une jeune Française où j’ai eu quelque part. Eh bien, ce
frère est mort, sa femme est morte, son père, sa mère
sont morts, tout est mort, et la cousine en question se
meurt aussi de la poitrine4.
Ah, qu’il me tarde de te revoir! Aussi je veux partir
demain, en repassant par Leipsick, et j’espère, Dieu
aidant, être près de toi dimanche prochain. Mais, si par
hasard j’arrivais un jour ou deux plus tard, ne t’en
inquiètes nullement. Comme je ne suis pas sûr de pouvoir
aller tout d’une traite jusqu’à Munich, je coucherai
peut-être une fois en route.
Aie soin aussi, ma chatte, que je trouve quelques lignes
de toi à Augsbourg, car il est possible que c’est par ce
côté-là que j’arrive. Adieu. Je me sens trop nerveux
pour continuer à écrire. Embrasse les enfants. A toi de
cœur.
Перевод:
Дрезден. 27 сентября
Милая моя кисанька, мне кажется, словно прошли века со
времени нашей разлуки. Ах, какое скучное развлечение —
путешествие. Вот я, со вчерашнего дня, и в Дрездене, а
приехал я сюда лишь для очистки совести. Однако вчера,
подъезжая к городу, я был в самом сентиментальном
настроении, чем-то напоминающем сон. С Дрезденом у меня
связаны очень дорогие воспоминания, которые ближе мне,
чем воспоминания, касающиеся меня лично. Здесь родилась
ты, и этому маленькому обстоятельству, которое в то
время было так чуждо моей судьбе, суждено было стать ее
основой, а в то же время иная жизнь, иное прошлое... но
полно вспоминать! Воспоминания опьяняют, как опиум, и с
первых же строк портят письмо. Моей сентиментальности
могло способствовать движение паровика, своеобразно
действующее на нервы... Однако постараемся
придерживаться повествовательного слога... Я покинул
Веймар 24-го, мысленно прося у Мальтицев прощения за то,
что под влиянием скуки был несправедлив к ним. Еще
накануне отъезда они пригласили меня обедать в обществе
невестки Гёте1, которая, несмотря на уродство, седые
букли и изрядную дозу напыщенности, довольно понравилась
мне. Правда, что первые впечатления мои всегда крайне
снисходительны. Если бы они оставались неизменными, меня
можно было бы назвать филантропом.
В Лейпциге я попал в водоворот людей, лавок, товаров.
Шла вторая неделя ярмарки, то есть был самый разгар ее.
Все трактиры битком набиты. Никакой возможности достать
угол, где бы приклонить голову. Я сказал себе, пытаясь
подражать твоей интонации, что я самый потерявшийся из
смертных. Наконец Провидение взяло меня за руку и отвело
на ночлег к барышнику. Несколько часов спустя опять-таки
Провидение столкнуло меня в самой сутолоке с Фридрихом
Ботмером2, который приехал из Мекленбурга и, подобно
мне, совершенно растерялся в этом хаосе. Так как он тоже
не имел пристанища, я повел его к моему барышнику и
великодушно уступил ему комнату Щуки. Затем мы вместе
пошли побродить. Что до меня, то я несомненно наименее
достойный ярмарки человек. Она производит на меня такое
же впечатление, какое произвело бы на тебя чтение книги
по метафизике. Чтобы хоть малость заинтересоваться всем,
на что я гляжу, ничего не видя, мне нужно было бы
посредство твоих глаз. Ах, зачем тебя не было со мною!
Сколь я проклинал свою глупость, которая не дала мне
ничего выбрать в этой груде товаров! Но я знаю, как
поступить. Я решил на обратном пути купить сразу всю
ярмарку и привезти ее тебе. Тогда ты сможешь выбрать по
своему вкусу.
Из Лейпцига я уехал по железной дороге в три часа
пополудни, а в 7 часов приехал сюда. Расстояние — 16
миль, то же, что от Регенсбурга до Мюнхена. Надо
согласиться, что пар — великий чародей, порою движение
так стремительно, так поглощающе, пространство так
преодолено, сведено на нет, что трудно не поддаться
чувству некоторой гордости. Приехав в Дрезден, я смог в
тот же вечер пойти в театр, и пошел я не столько ради
собственного удовольствия, сколько чтобы воздать должное
железной дороге. Дрезден далеко не так величествен, как
Прага, но вид на Эльбу с Брюлевской террасы
восхитителен, то есть был бы восхитителен, если бы ты
была там. Увы, говоря так, я не говорю тебе комплимента;
это просто-напросто признание в невозможности жить самим
собою.
Сегодня утром я отдал дань картинной галерее, потом
сделал визит нашему дрезденскому посланнику Шрёдеру,
который оставил меня обедать. Бедняга Шрёдер несомненно
один из самых ничтожных и бесцветных смертных, каких я
когда-либо встречал. При нем состоит несчастный
секретарь, его козел отпущения, глядя на коего, я
подумал о самом себе и содрогнулся. Ведь судьба этого
несчастного созданья могла бы быть моей судьбой.
В Дрездене целая колония русских, — все мои родственники
и друзья, но родственники, которых я не видел лет
двадцать, и друзья, самые имена коих я позабыл. Это тоже
вызвало во мне несколько не особенно приятных ощущений.
Тут живет, между прочим, моя кузина, которую я знавал
ребенком, а теперь встретил уже старухой. Она сестра
одного из несчастных сибирских изгнанников, романтически
женившегося на молодой француженке, причем это
совершилось не без моего участия. Так вот, брат этот
умер, жена его умерла, отец, мать умерли, все умерло, и
кузина, о которой идет речь, тоже умирает от чахотки4.
Ах, как мне хочется повидаться с тобою! Хочу уехать
отсюда завтра же, через Лейпциг, и надеюсь с Божьей
помощью быть возле тебя в воскресенье. Но если я приеду
на день-два позже — ни в коем случае не беспокойся. Так
как я не уверен, что смогу доехать до Мюнхена без
остановки, то, быть может, проведу одну ночь где-нибудь
в пути.
Постарайся, моя кисанька, чтобы я нашел в Аугсбурге
несколько строчек от тебя, ибо возможно, что я приеду с
этой стороны. Прости! Я слишком взволнован и не могу
больше писать. Обними детей.
Душевно твой.
|
