|
Munich. Ce 1/13 décembre
18<39>
C’est le 24 du mois d<ernier>, le jour même de la fête
de maman que j’ai reçu votre lettre, chers papa et maman.
J’avais bien pensé à vous, ce jour-là et la veille. Mais
la lettre, je n’avais guères l’espérer. Elle m’a fait
grand plaisir. — Il me tarde bien de vous revoir. Et si
Dieu nous prête vie jusqu’au printemps prochain, nous
nous reverrons, bien sûr. C’est une chose décidée,
irrévocablement décidée. Ma femme vous écrit sous ce
pli1. Voilà trois mois que par mes hésitations, par mes
délais, je l’empêche de vous écrire. Ne m’en voulez pas
et surtout n’attribuez pas à de la paresse cette
impossibilité d’écrire. Ce que c’est je n’en sais rien.
Toutefois, ne soyez pas en peine de moi. Car j’ai, pour
veiller sur moi, le d<évoue>ment* de l’être, le meilleur
que Dieu ait jamais fait. Ce que je vous dis, ce n’est
pas une exagération. Ce n’est que justice.
Je ne vous parle pas de son affection pour moi.
Vous-même trouveriez peut-être qu’il y a de l’excès.
Mais ce dont je ne puis assez me louer et la remercier,
c’est de la tendresse et de ses soucis pour les enfants.
Pour eux, la perte qu’ils ont faite est presque réparée.
Nous les avons pris chez nous, aussitôt arrivés à
Munich2, et quinze jours après les enfants lui étaient
attachés comme s’ils n’avaient jamais eu d’autre mère.
Moi aussi, je n’ai jamais vu de nature plus sympathique
aux enfants que la sienne. Oui, c’est une bien noble et
bien excellente nature et je la recommande vivement à
votre amitié. Pour les détails je vous renvoie à sa
lettre. Nous sommes venus ici à la fin de septembre.
Notre intention avait été d’aller passer cet hiver à
Pétersb<ourg>, mais l’état de Nesty s’étant tout à fait
déclaré vers cette époque3, nous avons été obligés de
renoncer à ce projet. Mais, comme je vous l’ai dit, ce
n’est qu’une partie remise jusqu’au printemps prochain.
A mon arrivée ici, j’ai écrit <à> C<om>te de Nesselrode
pour me démettre de ma place de secrétaire à Turin et
pour le prier de <m’>autoriser de passer cet hiver à
l’étranger4. Il m’a répondu avec beaucoup d’obligeance,
en m’accordant ma demande. Maintenant voici quelles sont
mes intentions. Au mois de mai prochain nous irons à
Pétersb<ourg>, ainsi que j’en ai déjà pris l’engagement
vis-à-vis du Ministère et à moins qu’on ne mquelque
poste <déci>dément avantageux, quelque avancement
extraordinaire — ce qui est peu probable, à moins,
dis-je, d’une chance pareille, je suis bien résolu à
quitter la carrière diplomatique et m’établir
définitivement en Russie. C’est le vœu de Nesty pour le
moins aussi que le mien. Je suis <las de> cette
existence de l’homme sans patrie, et <il est temps> de
songer à se préparer une retraite pour <l’âge> qui vient.
Il est surtout temps de vous <voir> pour ne <plus> vous
quitter. Que <Dieu nous donne encore> quelques années
pour réparer le temps perdu.
Cette lettre, <je s>uppose, vous trouvera encore à Minsk,
auprès de Dorothée et de son mari5. Dites-leurs mille
amitiés de ma part. Je n’ai pas écrit à Dorothée depuis
sa dernière lettre. Mais s’est qu’il y a des choses dont
il m’est impossible de parler; des souvenirs qui
saignent toujours et ne guériront jamais.
Nicolas vous aura déjà quitté à présent. S’il en est
ainsi, veuillez, je vous prie, lui faire parvenir à
Varsovie la lettre que lui écrit ma femme6. Quant à moi,
je compte lui écrire directement. Mais est-il toujours à
Varsovie et quelle est son adresse?
Je ne vous parle pas de la vie que nous menons ici.
C’est une vie fort retirée et paisible. Les enfants,
Maltitz et sa femme, la tante de Clotilde, son père et
ses frères7, vo<ilà> ce qui forme notre société h<abituelle>.
Je vois souvent Северин qui me témoigne b<eau>cou<p>
d’amitié. En fait de Russes il y a encore ici le <vieux
Comte> Tolstoy avec sa fille, la C<omt>esse Закревск<ая>8
qui chaque fois que je vais le voir, me <charge> de
compliments pour vous. — Pour cette fois adieu, je vous
<écrirai> dans quelques jours.
Перевод:
Мюнхен. 1/13 декабря
1839
Я получил ваше письмо, любезнейшие папинька и маминька,
24 числа прошлого месяца, в самый день именин маминьки.
В этот день и накануне я много думал о вас и не смел
надеяться на письмо. Оно доставило мне большое
удовольствие. Мне не терпится свидеться с вами. И если
Бог продлит нам жизни до будущей весны, мы непременно
увидимся. Дело это решенное, бесповоротно решенное. Моя
жена пишет вам и вложит письмо в этот же конверт1. Уже
три месяца своим колебанием, своим откладыванием я мешал
ей написать вам. Не сердитесь на меня, особливо же не
сочтите за лень эту невозможность писать. Я решительно
не понимаю, что это такое. Однако не беспокойтесь обо
мне, ибо меня охраняет преданность существа, лучшего из
когда-либо созданных Богом. Это только дань
справедливости. Я не буду говорить вам про ее любовь ко
мне; даже вы, может статься, нашли бы ее чрезмерной. Но
чем я не могу достаточно нахвалиться, это ее нежностью к
детям и ее заботой о них, за что не знаю как и
благодарить ее. Утрата, понесенная ими, для них почти
возмещена. Тотчас по приезде в Мюнхен мы взяли их к
себе2, и две недели спустя дети так привязались к ней,
как будто у них никогда не было другой матери. Но я и не
встречал натуры более располагающей к себе детей, нежели
ее. Да, это натура весьма благородная и прекрасная, и я
настоятельно поручаю ее вашей приязни. Подробности вы
найдете в ее письме. Мы приехали сюда в конце сентября.
Мы намеревались провести зиму в Петербурге, но ввиду
того, что к этому времени положение Нести вполне
определилось3, нам пришлось отказаться от этого проекта.
Но, как я уже говорил вам, он только отложен до будущей
весны.
По приезде сюда я написал графу Нессельроде, чтобы
сложить с себя должность секретаря в Турине и просить
его разрешения провести зиму за границей4. Он очень
учтиво ответил мне согласием на мою просьбу. Теперь вот
каковы мои намерения. В будущем мае мы поедем в
Петербург, как я обязался перед министерством, и, если
только мне не предложат какого-либо поста положительно
выгодного, какого-либо необычайного повышения — что
маловероятно — если, повторяю, не будет подобной
счастливой случайности, я твердо решился оставить
дипломатическое поприще и окончательно обосноваться в
России. Нести желает этого не менее, чем я. Мне надоело
существование человека без родины, и пора подумать о
приискании приюта для надвигающихся лет. Особливо же
пора свидеться с вами, чтобы более вас не покидать. Дай
нам Господь еще несколько лет, дабы возместить
потерянное время.
Предполагаю, что это письмо застанет вас еще в Минске у
Дашиньки и ее мужа. Передайте им тысячу дружеских
приветствий от меня. Я не писал Дашиньке после ее
последнего письма. Но это потому, что есть вещи, о коих
невозможно говорить, — эти воспоминания кровоточат и
никогда не зарубцуются.
Николушка уже, должно быть, от вас уехал. Если это так,
то благоволите, прошу вас, доставить ему в Варшаву
письмо моей жены6. Что до меня, я рассчитываю написать
ему непосредственно. Но в Варшаве ли он еще, и каков его
адрес?
Не пишу вам о нашем здешнем образе жизни; мы живем очень
уединенно и тихо. Дети, Мальтиц и его жена, тетка
Клотильды, ее отец и братья — вот кто составляет наше
обычное общество. Я часто видаю Северина, который очень
дружески ко мне относится. Из русских здесь еще старый
граф Толстой со своей дочерью, графиней Закревской,
которая всякий раз, когда я у него бываю, поручает мне
передать вам поклон. — На этот раз простите. Напишу вам
через несколько дней.
* Из-за ветхости письма здесь и далее текст в ломаных
скобках восстанавливается по смыслу. |
