|
Varsovie. Ce 23 juin
Ma chatte chérie, voilà 24 grands jours que nous sommes
séparés et cela ne fait que commencer. C’est dur.
Aujourd’hui j’avais compté recevoir une lettre de toi en
réponse aux deux lettres que je t’ai écrite de Vienne,
mais j’avais mal compté. Je n’ai reçu pendant mon séjour
ici que la lettre d’Anna, non le petit billet suspect à
l’adresse du Sr Touma que j’ai pris la liberté
d’intercepter et qui m’a fort diverti. Ah, ma pauvre
chatte, où en serais-tu, si tu n’avais d’autres
renseignements à espérer que ceux que le Brochet
pourrait te fournir.
Voilà dix jours que nous avons quitté Vienne. Nous avons
voyagé la première journée sur le chemin de fer et le
lendemain nous sommes arrivés à Cracovie, où nous nous
sommes arrêtés deux jours. Cracovie est une ville que tu
aurais vu avec plaisir. C’est la digne sœur de Prague,
mais ce n’est plus qu’une gracieuse morte. C’est aussi
le dernier horizon pittoresque qui s’offre au voyageur
dans la direction de l’Orient. Car à peine a-t-on quitté
cette ville que vous entrez dans la formidable plaine,
la plaine scythique qui t’a si souvent choqué sur ma
carte en relief, où elle fait une si énorme plaque et
qui n’est guère plus aimable en réalité. Représente-toi
la contrée entre Munich et Freising sur un espace
presque deux fois aussi grand que le reste de l’Europe.
Ce n’est que cela. Tu comprends qu’un pays aussi fait
console mal des peines de l’absence. Me voilà à Varsovie
séparé de toi par l’honnète distance de 120 milles
d’Allemagne. Eh bien, cette distance est modeste
comparativement à celle qui me sépare encore de Moscou*.
Peste soit... je sais bien de qui. Et maintenant, ma
bonne, résigne-toi à passer un mois à peu près sans
avoir de mes nouvelles. Car il nous faudra bien 8 à 10
jours pour arriver au terme de notre voyage et il en
faudra bien 15 à 18 à la lettre que je t’écrirai de
Moscou pour parvenir jusqu’à Munich. Tout cela n’est
rien moins que gai.
Nous sommes ici depuis le 19 et nous repartons demain.
Varsovie m’a agréablement surpris. C’est presqu’une
grande ville et fort animée en ce moment à cause de la
foire. J’ai retrouvé ici une foule d’impressions qui
avaient dormi depuis des années et que le premier pas
que j’ai fait dans les rues de Varsovie a éveillées
comme en sursaut. Car cette ville après tout et en dépit
de tout a un air de famille avec Moscou, très frappant
pour celui qui vient de l’Occident.
En outre des impressions, j’ai retrouvé aussi plusieurs
personnes de connaissance, entre autres les parents de
Jean Gagarine1 et, comme de raison, inévitable
Tourguéneff qui revient de Moscou et se dirige sur
Kissingen, son calepin à la main. Quel homme! Ou plutôt
quel cheval de poste. Il faudrait, je crois, aller
jusqu’en Chine pour lui échapper. — Et toi, ma chatte,
que fais-tu en ce moment? D’après tes calculs tu devrais
être établie depuis le 20 à la Blitzhütte.
Enveloppes-toi bien de tes montagnes pour faire
compensation à l’horrible plaine où je vais m’absorber.
Ton frère est-il aussi déjà installé à Tegernsee? Voilà
des questions, dont il faudra que j’aille chercher la
solution à 1200 verstes d’ici. Et ta chère santé? Tu
comprends que maintenant tu es plus que jamais obligée à
en avoir le plus grand soin. Tu ne saurais assez te
pénétrer de ce devoir. La Böhnen se plaît-elle auprès de
toi et voisinez-vous déjà avec la châtelaine de
l’incomparable chaumière. A propos de Casimire, elle
devrait bien entreprendre un jour le voyage que je fais
en ce moment, ne fût-ce que pour mettre à une épreuve
décisive le zèle et le talent de Barberie.
Sais-tu bien que dans l’aspiration de mes souvenirs
ta chère figure est la seule que je ne parvienne jamais
à ressaisir?..
Je suis certainement l’homme le plus mal organisé pour
l’absence, car l’absence pour moi est comme un Néant qui
aurait conscience de lui-même.
Ce 24. Nous passerons encore ici la journée
d’aujourd’hui. C’est une petite chance que je me ménage
pour avoir ta lettre. Mais garde-toi, si tu allais me
désappointer. Je serai capable de m’en aller d’ici sans
te dire adieu.
Hier, la veille de la St-Jean, il y a eu ici une espèce
de fête populaire qui se célèbre tous les ans à pareil
jour. Toute la population de la ville s’est portée sur
les bords de la Visla. Une foule immense couvrait le
pont. Ce jour-là les jeunes filles ont la coutume de
jeter dans le fleuve des couronnes de fleurs, et de la
manière, dont ces couronnes descendent le courant, elles
tirent toute sorte de présages pour l’avenir. Voilà
certes un détail très poétique, mais par malheur le
détail, si même il est réel, est si parfaitement
enseveli dans la presse, et la foule du monde réuni ce
jour-là, qu’il faut en admettre l’existence sur la
parade d’autrui. Quant à la grâce que le lieu commun
généralement admis, attribue aux femmes polonaises,
c’est différent; cmieux qu’un ouï-dire. C’est une très
agréable réalité. Il y a en effet dans ces femmes une
grâce toute particulière et une certaine câlinerie dans
leur parler et dans le timbre de leur voix dont l’organe
de Mad. Wyszkowska donne assurément une idée fort
incomplète.
Les environs de Varsovie ne manquent pas de charme bien
que le pays soit plat... Mais je m’aperçois que je tombe
dans la phraséologie du touriste de profession... Ainsi
donc adieu, ma chatte. J’embrasse tendrement l’heureuse
Marie aussi que les autres enfants et j’écrirai à Anna
quand Dieu voudra. Mille tendres baisers.
Перевод:
Варшава. 23 июня
Милая моя кисанька, прошло уже целых 24 дня со времени
нашей разлуки, а это еще только начало. Тяжело. Я
рассчитывал получить от тебя сегодня письмо в ответ на
два моих, посланных из Вены, но просчитался. Пока я живу
здесь, я получил письмо только от Анны, — с
подозрительной записочкой на имя синьора Тума, которую я
имел дерзость перехватить и которая меня весьма
позабавила. Ах, бедная киска, что сталось бы с тобой,
если бы у тебя не было надежды получить другие сведения,
кроме тех, которые может тебе доставить Щука!
Вот уже десять дней, как мы выехали из Вены. Первые
сутки мы ехали по железной дороге и наутро прибыли в
Краков, где остановились на два дня. Краков тебе
понравился бы. Это достойный брат Праги, но это не более
как прекрасный покойник. В то же время это последний
живописный ландшафт, какой видит путешественник,
направляющийся к Востоку. Ибо едва выедешь за ворота
этого города, как попадаешь на необъятную равнину,
скифскую равнину, которая так часто поражала тебя на
моей рельефной карте, где она образует огромную
плоскость, а в действительности она не привлекательней,
чем на карте. Представь себе местность между Мюнхеном и
Фрейзингом, на пространстве, вдвое большем, чем вся
Европа. Вот и все. Ты сама понимаешь, что такие края
плохо врачуют боль разлуки. Вот я и в Варшаве, где меня
отделяет от тебя расстояние в добрых 120 немецких миль,
а ведь это пустяк в сравнении с расстоянием, которое еще
разделяет меня с Москвой. Черт бы побрал... — знаю,
кого. А теперь, моя хорошая, примирись с мыслью, что
приблизительно с месяц у тебя не будет вестей обо мне.
Ибо до цели нашего путешествия остается дней 8—10, затем
потребуется их 15—18 на то, чтобы письмо, которое я
напишу из Москвы, дошло до Мюнхена. Все это далеко не
весело.
Здесь мы с 19 числа и завтра уезжаем. Варшава приятно
поразила меня. Это довольно большой город и в данное
время, благодаря ярмарке, весьма оживленный. Здесь я
вновь обрел множество впечатлений, дремавших во мне уже
многие годы и пробудившихся словно от толчка, едва я
ступил на улицы Варшавы. Ибо как-никак, несмотря ни на
что, этот город внешне чем-то родственен Москве, и это
особенно бросается в глаза тому, кто едет с Запада.
Помимо этих впечатлений, я встретил здесь и несколько
знакомых, в том числе родителей Ивана Гагарина, и,
разумеется, неизбежного Тургенева, направляющегося из
Москвы в Киссинген, с записной книжкой в руке. Что за
человек! или, вернее, что за почтовая лошадь. Чтобы
скрыться от него, пришлось бы, пожалуй, уехать по
меньшей мере в Китай. — А ты, кисанька, что поделываешь
сейчас? По твоим расчетам, ты с 20 числа должна жить в
Блицхютте. Закутайся покрепче в свои горы, чтобы
возместить для меня отвратительную равнину, в которую я
погружаюсь. Поселился ли уже твой брат в Тегернзее? Вот
вопросы, за ответом на которые мне следует отправиться
за 1200 верст. А как твое драгоценное здоровье? Ты сама
понимаешь, что теперь более чем когда-либо ты обязана
заботиться о нем. Ты должна проникнуться этим сознанием.
Нравится ли госпоже Бёнен у тебя, и бываете ли вы уже у
владетельницы несравненной хижины? Кстати, Казимире
следовало бы как-нибудь совершить то самое путешествие,
которое я совершаю, — хотя бы для того, чтобы
подвергнуть окончательному испытанию усердие и таланты
Варвары.
Знаешь ли, что из всех моих воспоминаний единственное,
чего я никак не могу уловить, — это твое милое лицо?..
Я, несомненно, менее чем кто-либо создан для разлуки.
Ибо для меня разлука — как бы сознающее само себя
небытие.
24-го. — Мы пробудем здесь еще сегодняшний день. Этим я
создаю себе маленькую возможность получить от тебя
письмо. Но берегись, если огорчишь меня! Я буду способен
уехать отсюда, не попрощавшись с тобой.
Вчера, в канун Иванова дня, здесь был своего рода
народный праздник, которым ежегодно отмечается этот
день. Весь город высыпал на берега Вислы. Мост был
заполнен громадной толпой. В этот день девушки по обычаю
бросают в реку венки и по тому, как венки поплывут по
течению, гадают о будущем. Вот — слов нет — поэтическая
подробность, но если она и имела место, то, к сожалению,
была так погребена в толпе и давке собравшихся, что в
существование ее приходится теперь верить лишь
понаслышке. Что касается избитого и укоренившегося
представления об изяществе полек — это другое дело; это
более чем слух, это — очень приятная действительность. В
здешних женщинах, действительно, есть особое изящество,
и в говоре и в звуке голоса — своеобразная нежность, о
которой голос госпожи Вышковской дает далеко не полное
представление.
Окрестности Варшавы не лишены прелести, хотя и
расположены на равнине... Однако я замечаю, что впадаю в
тон присяжного туриста... Итак, прощай, моя кисанька.
Нежно обнимаю счастливую Мари, равно как и остальных
детей, а Анне напишу, когда Богу будет угодно. Нежно
целую тебя тысячу раз.
* Далее 2 строки зачеркнуты. |
