|
Moscou. Ce 14 juillet
Ma chatte chérie, que ne suis-je déjà à la 4ième page de
ma lettre et que c’est un lourd poids sur ma pensée que
cette horrible distance qui nous sépare. Il me semble
que j’ai tout un monde à soulever pour pouvoir te parler.
Voici de ta chère écriture sous ma main, sous mes yeux,
et cette chère main qui a tracé ces caractères, que
fait-elle en ce moment? L’absence pour qui sait la
sentir est une énigme inexplicable.
Hier, le 13, entre deux et trois heures de l’après-midi,
j’aurais beaucoup donné pour t’avoir à mes côtés.
J’étais au Kremlin. Que tu aurais goûté et senti ce que
s’offrait à mes yeux en ce moment.
J’en prends à témoin Mr de Custine lui-même qui
certes n’est pas suspect. C’est un spectacle unique dans
le monde. Je te renvoie au troisième volume de son
ouvrage, toi qui sympathises avec Prague, qu’aurais-tu
dit du Kremlin.
De là je suis allé visiter la maison qui a appartenu à
mon père et où s’est écoulé toute ma première jeunesse1.
C’était comme un rêve et comme je me suis senti vieux et
usé en m’éveillant. Il a fallu me ressouvenir que je
t’avais pour m’empêcher de sentir mon cœur défaillir et
se dissoudre. Mais il est absurde de chercher à rendre
ces impressions-là. Il y en a parfois de bien pénibles.
Chaque fois que je suis sur le point de revoir une
personne connue, j’éprouve une anxiété indicible. Non,
je ne me suis jamais imaginé les ravages que vingt
années opéraient sur la pauvre machine humaine. Quel
horrible sortilège. Des personnes dont l’aspect des
localités avait avivé le souvenir en moi, au point que
je m’imaginais ne les avoir quittées que la veille,
apparaissaient maintenant à mes yeux à peu près
méconnaissables sous la flétrissure de l’âge. Ah
l’horreur! Il m’est impossible de regarder toutes ces
figures édentées, délabrées et pourtant si connues, sans
croire à quelque horrible sortilège. Hier encore j’ai eu
un de ces échantillons sous les yeux. C’était mon maître
de langue russe2 que j’avais laissé il y a vingt ans
dans la force de l’âge et que j’ai retrouvé avec une
petite figure vieillette privé de presque toutes ses
dents et grimaçant pour ainsi dire sa physionomie
d’autrefois. Je n’ai pu encore me remettre de la
secousse. Et ai-je besoin de te dire qu’à chaque
secousse semblable mon cœur se serre et se rejette vers
toi. Et toi aussi tu vieilliras. Et il me semble qu’en
mon absence, tu es plus complètement, tu es plus
irrésistiblement livrée à l’horrible action de cette
maladie qui s’appelle le temps.
Ma pauvre chatte, que ne donnerais-je pas pour te revoir
un seul petit instant. Combien cela me rassurerait.
Une fois les fantômes écartés, je suis heureux de
pouvoir te donner l’assurance que j’ai tout lieu de me
féliciter de mon voyage. Tout s’arrange à souhait et
même beaucoup mieux que je n’osais l’espérer. J’ai
retrouvé à mon père et à ma mère leur vieille affection
pour moi, vraiment touchante à force de dévouement et de
résignation. Ils entrent dans toutes mes vues, dans
toutes mes convenances, ils acceptent tout, ils se
résignent à tout. Quant aux affaires, voici
l’arrangement que mon père nous a proposé. Il nous
abandonne dès à présent en toute propriété les deux
tiers de sa fortune, en nous assurant de repartir comme
nous s’entendions entre nous le revenu des terres que
nous posséderons en commun. Il va sans dire que comme
mon frère aura à supporter toutes les charges et tout le
poids de la gestion, je n’hésiterai pas à lui laisser la
plus grosse part du revenu, les deux tiers, par exemple.
Le tiers restant me vaudra bien toujours de 10 à 12
mille roubles par an, au dire de ceux qui connaissent
l’état de nos affaires. Cet arrangement d’ailleurs ne
sera valable que jusqu’au moment de la succession
définitive3, qui comme de raison sera réglée par un tout
autre principe, celui du partage égal. Voilà où nous en
sommes. Ce qui reste à faire pour compléter et
consolider l’arrangement proposé, ne sont que des
questions de pure forme, bien faciles à résoudre.
L’essentiel maintenant dépendra de la bonne volonté et
du savoir-faire de mon frère. Pour le moment il me
paraît animé des meilleures dispositions. Il se dévoue à
passer toute une année et d’avantage, s’il le faut à la
campagne, sans désemparer. Il s’applique aussi à
modifier quelque facile la manière d’être envers mon
père qui est assurément le meilleur des hommes. Et tu ne
sentiras pas de vanité ou d’illusion, si je te dis que
dans l’intérêt de toutes ces conciliations ma présence
ici n’a été rien moins qu’inutile.
Elle a eu un autre résultat qui n’est pas moins
satisfaisant, c’est d’avoir redressé mon opinion sur le
compte du beau-frère. Certes, je lui dois une amende
honorable. Je l’avais mal jugé! Cela tenait probablement
aux circonstances d’alors et à mon état de santé. Bien
loin d’être un intrigant, comme je le croyais alors,
c’est un homme qui s’est perdu il y a deux ans auprès du
gouvernement par un excès de franchise et d’indépendance
dans le caractère4. Il faudrait des détails à l’appui de
ce que je dis là, mais qu’il te suffise de savoir que
dans ce moment-ci et pour les arrangements à prendre sa
conduite à notre égard a été parfaite de tout point.
Voilà de bonnes nouvelles, n’est-ce pas?
Adieu, ma chatte chérie. Je ferme pour le moment cette
lettre sauf à la continuer plus tard.
Перевод:
Москва. 14 июля
Милая моя кисанька, ах зачем я уже не на четвертой
странице моего письма! Как тяжко гнетет мое сознание
мысль о страшном расстоянии, разделяющем нас! Мне
кажется, будто для того, чтобы говорить с тобою, я
должен приподнять на себе целый мир. Вот у меня под
рукою, перед глазами твой милый почерк, а любимая рука,
что начертала эти буквы, — что делает она в эту минуту?
Разлука представляется необъяснимой загадкой тому, кто
умеет чувствовать.
Вчера, 13-го, между двумя и тремя часами пополудни я
дорого дал бы за то, чтобы ты оказалась возле меня. Я
был в Кремле. Как бы ты восхитилась и прониклась тем,
что открывалось моему взору в тот миг! Беру в свидетели
самого господина де Кюстина, которого, разумеется,
нельзя заподозрить в пристрастии. Это единственное во
всем мире зрелище. Отсылаю тебя к третьему тому его
труда. Если тебе нравится Прага, то что же сказала бы ты
о Кремле!
Оттуда я направился посмотреть на дом, который
принадлежал некогда моему отцу и где протекло все мое
детство. Он представился мне как во сне, и каким
постаревшим и изнуренным я почувствовал себя очнувшись!
Мне пришлось вспомнить, что я обладаю тобою, дабы мое
сердце не изнемогло и не растаяло. Однако нелепо
пытаться передать эти ощущения. А как иные из них
тягостны! Всякий раз, когда мне предстоит встреча со
старым знакомцем, меня охватывает невыразимая тревога.
Нет, я и не воображал, какие разрушения может произвести
в бедном человеческом механизме двадцатилетний срок!
Какое отвратительное колдовство! Люди, воспоминание о
которых здешние места оживили во мне до такой остроты,
что мне стало казаться, будто я только накануне
расстался с ними, предстали передо мною почти
неузнаваемыми от разрушений времени. О, что за ужас! Не
могу не верить в некое страшное колдовство, когда вижу
эти сморщенные, поблекшие лица, эти беззубые рты. Еще
вчера мне попался на глаза такой пример. Это мой учитель
русского языка; я расстался с ним двадцать лет тому
назад, когда он был во цвете лет, а нынче это лишенный
почти всех зубов человечек, со старческой физиономией,
представляющей, так сказать, карикатуру на его прежнее
лицо. Я никак не могу опомниться от этого удара.
Излишне говорить, что при каждом таком потрясении сердце
во мне сжимается и устремляется к тебе. Но и ты
постареешь. И мне кажется, что за время моего отсутствия
ты совершенно и неотвратимо оказалась во власти этого
недуга, именуемого временем.
Бедная моя кисанька, чего бы ни дал я, чтобы увидеть
тебя хоть на единый краткий миг. Как бы это успокоило
меня!
Покончив с призраками, могу с радостью уверить тебя, что
у меня есть все основания быть довольным своим
путешествием. Все устраивается как нельзя лучше, и даже
лучше, нежели я смел надеяться. Со стороны родителей я
встретил прежнюю привязанность ко мне; они, право,
трогательны своею преданностью и покорностью. Они входят
во все мои намерения, во все мои светские обязанности;
они со всем соглашаются, со всем примиряются.
Что касается дел, то вот что предложил мне отец. Он
теперь же передает нам в полную собственность две трети
своего состояния, предоставляя поделить по своему
усмотрению доходы с земель, которыми мы будем владеть
сообща. Само собой разумеется, что, так как на брате
будут лежать все обязанности и все бремя управления — я
не премину предоставить ему значительную часть дохода,
скажем — две трети. Остающаяся часть составит, по словам
тех, кто знаком с нашими делами, никак не меньше 10—12
тысяч рублей в год. Такой порядок, впрочем, останется в
силе лишь впредь до окончательной передачи наследства,
которое, разумеется, будет разделено по совсем иному
принципу — по принципу полного равенства.
Вот как обстоят дела. Для завершения и закрепления
предложенных условий остается только разрешить несколько
чисто формальных и несложных вопросов. Теперь все
зависит от доброй воли и умения брата. Пока что, мне
кажется, он воодушевлен самыми лучшими намерениями. Он
готов пожертвовать собой и целый год, а если нужно
будет, то и больше, безвыездно прожить в деревне. Подчас
он старается изменить свое отношение к отцу, лучше
которого, право, нет человека на свете. И не сочти за
тщеславие или самообольщение, если я скажу тебе, что для
их примирения мое присутствие здесь было далеко не
бесполезно. Оно дало и другой, не менее приятный
результат — а именно: я изменил мнение о моем зяте.
Право, я повинен перед ним, я ошибался на его счет. Это
было вызвано, вероятно, тогдашними обстоятельствами и
состоянием моего здоровья. Он далеко не интриган, как я
думал раньше, два года назад он погубил себя во мнении
правительства излишней прямотой и независимостью
характера4. В подтверждение моих слов следовало бы
привести некоторые подробности, но достаточно тебе
знать, что сейчас, а также в отношении всех предстоящих
хлопот, его поведение со всех точек зрения безупречно.
Вот тебе добрые вести, не так ли?
Прощай, моя милая кисанька. Складываю это письмо, если
только не вздумаю потом его продолжить.
|
