|
Munich. Ce 15 avril
<18>37
Votre dernière lettre m’a fait grand bien et je vous
en remercie de tout mon cœur1. Je vous remercie aussi de
la bonté que vous avez de me promettre de me faciliter
le voyage. Je serais désolé de vous causer par là le
moindre dérangement. Mais je ne serais pas moins désolé,
je l’avoue, si, faute de fonds, j’étais obligé de rester
à Munich. Il me tarde de m’en aller d’ici. Aussi, sauf
les obstacles imprévus, je compte me mettre en route
aussitôt que l’argent sera arrivé. Ce sera donc
vraisemblablement vers le mois de juin. Je ferai vendre
ici tout mon mobilier avant mon départ. Car quelque
chose qu’il puisse arriver, je suis bien résolu à ne
plus revenir ici. La nomination de Sévérine a mis le
sceau à cette détermination. Je ne me soucierai guères
de servir sous ses ordres. Cependant je garde ma place —
qui, toute insignifiante qu’elle est, m’assure au moins
le droit d’en demander une autre.
Potemkine a été nommé à Rome. Vous savez l’amitié qu’il
me porte. Si son crédit à Pétersbourg était en raison de
son excellent cœur et de ses sentiments pour moi, je ne
serais guères embarrassé de mon avenir. Il m’avait donné
rendez-vous en Russie, où il comptait aller dans le
courant de ce printemps, mais il se pourrait que la
nomination qu’il vient de recevoir le fit renoncer à son
voyage.
Ce sera un heureux moment, chers papa et maman, que
celui où nous nous reverrons. Si l’état de Dorothée se
confirme4, je serai doublement aise de me trouver auprès
de vous dans un moment semblable. Dites mille amitiés de
ma part à son mari et assurez-le que je désire bien
sincèrement de faire sa connaissance. Nicolas m’a écrit
deux fois dans ces derniers temps. Il me dit entre
autres que selon toute probabilité il ne quittera pas
Varsovie dans le courant de cette année. C’est pourquoi
il m’engage à venir le voir en passant. Il est possible
que je le fasse, bien que, d’autre part, il m’en
coûterait de laisser voyager toute seule ma femme et
trois enfants. Mais il y a dans cette pauvre femme une
force d’âme qui n’est comparable qu’à la tendresse de
son cœur. J’ai mes raisons pour vous parler ainsi. Dieu
seul qui l’a faite connaît tout ce qu’il y a de valeur
dans cette âme. Mais vous qui m’aimez, je veux que vous
sachiez que jamais un être humain n’a été aimé par un
autre comme je l’ai été par elle. Je puis dire, presque
par expérience, que depuis 11 ans il n’y a pas eu un
seul jour dans sa vie où pour assurer mon bonheur elle
n’eut consenti, sans hésiter un instant, à mourir pour
moi. C’est quelque chose de bien grand et de bien rare,
quand ce n’est pas une phrase.
Ce que je dis là doit vous paraître étrange. Mais encore
une fois: j’ai mes raisons. Ce témoignage que je lui
rends, n’est qu’une bien pauvre expiation.
Перевод:
Мюнхен. 15 апреля 1837
Ваше последнее письмо очень меня порадовало, от всего
сердца благодарю вас за него1. Благодарю вас также за
доброту, с какой вы обещаете облегчить мне путешествие.
Буду весьма огорчен, если это причинит вам хоть малейшее
затруднение. Но, признаюсь, я был бы не менее огорчен,
если бы за отсутствием средств вынужден был остаться в
Мюнхене. Мне не терпится уехать отсюда. Итак, если не
встретится непредвиденных препятствий, я рассчитываю
пуститься в путь тотчас же по получении денег. Это
будет, по всей вероятности, в июне. Перед отъездом я
продам всю мою здешнюю обстановку, так как, что бы ни
было, я твердо решился более не возвращаться сюда.
Назначение Северина окончательно укрепило эту решимость.
Я ничуть не расположен служить под его начальством.
Однако я удерживаю за собой свое место, ибо, сколь оно
ни незначительно, все же обеспечивает мне право просить
другое.
Потемкин назначен в Рим3. Вы знаете его дружбу ко мне.
Если его влияние в Петербурге было бы соразмерно его
добрейшему сердцу и его отношению ко мне, я нисколько не
беспокоился бы за свою будущность. Он условился
встретиться со мной в России, куда рассчитывал поехать
этой весной, но возможно, что назначение, только что
полученное им, принудит его отказаться от этой поездки.
Как счастлив я буду, любезнейшие папинька и маминька,
свидеться с вами. Если положение Дашиньки подтвердится,
мне будет вдвойне приятно быть с вами в такое время.
Передайте от меня самый сердечный привет ее мужу и
скажите ему, что я очень буду рад с ним познакомиться.
Николай дважды писал мне за последнее время. Он говорит,
между прочим, что, по всей вероятности, не уедет из
Варшавы в этом году. Поэтому он приглашает меня заехать
к нему по дороге. Возможно, что я так и сделаю, хотя, с
другой стороны, мне было бы затруднительно отправить в
поездку жену совсем одну с тремя детьми. Но эта слабая
женщина обладает силой духа, соизмеримой разве только с
нежностью, заключенной в ее сердце. У меня есть свои
причины так говорить. Один Бог, создавший ее, ведает,
сколько мужества скрыто в этой душе. Но я хочу, чтобы
вы, любящие меня, знали, что никогда ни один человек не
любил другого так, как она меня. Я могу сказать,
уверившись в этом на опыте, что за одиннадцать лет не
было ни одного дня в ее жизни, когда ради моего
благополучия она не согласилась бы, не колеблясь ни
мгновенья, умереть за меня. Это способность очень редкая
и очень возвышенная, когда это не фраза.
То, что я говорю, должно быть, покажется вам странным.
Но, повторяю, я имею на то свои причины. И эта дань,
воздаваемая ей мною, является лишь весьма слабым
искуплением. |
