| Рукой Эл. Ф. Тютчевой:
Munich. Ce 1 juin 1832
Je suis la main de Théodore, mon cher Nicolas; voilà
plusieurs jours qu’il veut vous écrire et les grandes
affaires ne lui laissent pas un moment. Faute de mieux
je m’en vais donc répondre à l’aimable lettre qui nous
promet votre arrivée et vous dire ce qui se passe chez
nous.
Mon ami, je ne vous dirai pas la grande joie que nous
avons de vous revoir enfin1, depuis longtemps nous le
désirions tant! — Vous le savez, Théodore a absolument
besoin de vous de distance en distance pour se refaire.
Ces derniers temps surtout il était souvent malade et
partant triste et mélancolique. Vous savez le distraire,
le remonter, moi, je ne sais bêtement qu’être triste
avec lui. Aussi que de fois je soupirais après vous,
bien avant d’apercevoir la possibilité de voir mon désir
se réaliser. — Venez donc, mon frère; vous êtes le très
bien venu, ne vous laissez de grâce empêcher par aucune
considération, car c’est un hasard fortuné qu’il ne faut
pas laisser échapper. J’ai même la conviction que la
Providence vous envoie à nous, pour nous aider et
secourir dans tous les troubles et incertitudes qui nous
submergent.
Je pense que vous savez que Potemkine est rappelé, qu’il
doit aller à la Haye, que le Pr<ince> Gagarine le
remplace ici, etc. etc. C’est un coup bien sensible pour
nous; nous perdons le chef le plus aimable, nous ayant
témoigné continuellement toute la bonté et même tout
l’attachement possible, garçon en outre, ce que son
successeur n’est pas; vous voyez tout ce qu’il y a à
dire et à appréhender.
D’abord on avait cru que Krüdener devait aussi avoir un
avancement et être nommé à la place de Meindorf à Vienne,
mais cette nouvelle ne se constate pas; donc aucun
espoir d’avancement pour Théodore. — Il y a une chose
pourtant: d’après la lettre du Comte Nesselrode à
Potemkine, de plus d’après des nouvelles indirectes, le
poste de la Haye, donné à Potemkine, ne serait pas à
considérer comme une disgrâce, mais bien comme une
marque de confiance particulière que l’on voulait lui
donner. Cependant Potemkine avant de recevoir l’annonce
officielle de la chose, sur le bruit qui en a couru,
avait écrit à Nesselrode, pour lui dire qu’un tel
arrangement ne lui convenait pas du tout. Or depuis nous
avons appris que les choses en étaient au point où on ne
les fait plus rétrograder, le poste de Gagarine à Rome
donné à Gourieff et tout si bien enclavé l’un dans
l’autre que le pauvre Potemkine ne s’en tirera guères. —
Il désire, comme vous le pensez, que Théodore reste
auprès de lui; cela ne se pourrait que si on lui
accordait la place de premier secrétaire à la Haye; dans
ce cas je conviens que ce serait trop avantageux pour
refuser, mais, d’un autre côté, nous en aurions bien de
désagrément. Quelle mer à boire! je n’y pense qu’en
tremblant. Sur ce il y a tant de choses à dire que je
n’ai pas le courage d’entamer ce chapitre; venez, car il
faudra beaucoup parler, venez bientôt, car tout cela
pourra devenir pressant, et si avant que vous ne
puissiez quitter Vienne il se trouve quelque expédition
de courrier de ce côté, T<héodore> en profitera, pour
vous aller trouver. Mais c’est si incertain, hâtez-vous
toujours autant que possible.
Anna vous fait ses compliments, elle me demande: «Was
ist das für ein Nicolas, er thut mir doch nichts?» — et
je lui ai juré que non, mais que vous lui apporteriez
une poupée et des bonbons; jugez si elle vous attend
avec impatience. Encore une fois, venez vite, sans quoi
ma sœur, qui veut aller faire un séjour de campagne, ne
vous verrait plus, ce dont elle serait très fâchée, — et
puis ne vous effrayez pas, mon ami, vous nous trouverez
dans la maison Kirchmayer sur le Carolinenplatz où
logeait ci-devant l’oncle Nicolas et plus tard les
Kiréefsky, mais tout a été blanchi et nettoyé. — Adieu,
à revoir bientôt, en joie et santé!
Nelly
Рукой Тютчева:
Votre bonne nouvelle, mon cher Nicolas, m’a fait grand
plaisir, mais ne m’a point surpris. Depuis longtemps j’y
comptais. Car j’avais trop besoin de vous voir et de
vous consulter, pour ne pas espérer du sort qu’il aurait
la complaisance d’arranger les choses de manière à ce
que ce vœu pût se réaliser. D’ailleurs il me devait ce
dédommagement pour la contrariété qu’il me suscite.
Quand je dis le sort, c’est toute autre chose que je
devrais dire. Potemkine est nommé à la Haye. C’est un
des plus grands désagréments qui pouvaient m’arriver.
Malgré tout le bien qu’on dit du Prince Gagarine il ne
remplacera jamais pour moi Potemkine. On passerait au
tamis toute la diplomatie de S<a> M<ajesté> I<mpériale>
qu’on ne trouverait pas un aussi parfait gentleman.
C’est un loup blanc parmi les Russes. Son successeur a
d’ailleurs un gran difetto — il est marié. Or ceci — etc.
etc. etc. Comme la chose n’est pas définitivement et
irrévocablement décidée, je ne puis guères dans cet état
d’incertitude m’absenter de Munic. C’est pourquoi je
vous supplie, mon cher ami, de saisir le premier moment
loisible, pour venir me trouver et avant tout de me
donner de vos nouvelles aussitôt la présente reçue. J’ai
besoin d’avis et de consolations. — Je vous félicite de
tout mon cœur au sujet de votre mission et désire
sincèrement qu’elle soit la plus embrouillée et la plus
fastidieuse possible, quelque chose dans le genre de la
Conférence de Londres. Ce sera tout profit pour vous.
Au revoir donc, mon cher ami, et le plus tôt que faire
se pourra.
Tout à v<ous>
T. Tutchef
Перевод:
Мюнхен. 1 июня 1832
Я пишу вместо Теодора, дорогой Николай; вот уже
несколько дней, как он собирается писать вам, но важные
дела не оставляют ему ни минуты свободной. За неимением
лучшего, я отвечу вам на ваше любезное письмо, в котором
вы обещаете приехать к нам, и расскажу, что у нас
происходит.
Друг мой, я не стану говорить о том, как рады мы
предстоящей встрече с вами, мы уже так давно желаем
этого! — Вы знаете, Теодор положительно нуждается в вас
время от времени, чтобы набраться новых сил. Последнее
время он особенно часто хворал и потому был грустен и
меланхоличен. Вы умеете его развлечь, поднять его
настроение, я же умею только быть глупо печальной вместе
с ним. И потому сколько раз я вздыхала о вас, задолго до
того, как осуществление моего желания стало возможным. —
Так приезжайте же, брат мой; вы будете самым желанным
гостем, и умоляю, не допускайте, чтобы какие-либо
соображения помешали вам, ведь эту счастливую
случайность никак нельзя упускать. Я убеждена даже, что
само Провидение посылает вас к нам на помощь, чтобы
поддержать в тревогах и сомнениях, обступающих нас со
всех сторон.
Я думаю, вам известно, что Потемкин отозван, что он
должен ехать в Гаагу, что князь Гагарин заменяет его
здесь, и т. д. и т. д. Для нас это весьма чувствительный
удар: мы теряем самого любезного начальника, который
непрестанно выказывал нам всяческую доброту и даже
привязанность, к тому же холостого, а преемник его
женат; вы понимаете всё, что можно было бы сказать по
этому поводу и чего следует опасаться.
Сначала думали, что Крюденер также получит повышение и
будет назначен на место Мейендорфа в Вену, но это
известие не подтверждается; итак, никакой надежды на
повышение для Теодора. — Впрочем, вот что: судя по
письму графа Нессельроде к Потемкину, а также по
известиям со стороны, пост в Гааге, предназначенный для
Потемкина, не следует считать немилостью, напротив — это
знак особого доверия, которое ему хотели оказать. Однако
Потемкин, до получения официального извещения, под
влиянием слухов написал Нессельроде, что подобное
перемещение совсем ему не подходит.
А с тех пор мы узнали, что делу уже нельзя дать обратный
ход, на пост Гагарина в Риме назначен Гурьев и все так
слажено, что бедному Потемкину не выпутаться. — Как вы
понимаете, он хочет, чтобы Теодор остался при нем; это
было бы возможно лишь при условии, если Теодору дадут
место первого секретаря в Гааге; такое предложение, я
согласна, было бы слишком выгодным, чтобы от него
отказываться, но, с другой стороны, это доставило бы нам
массу неприятностей. Какая возня! Я содрогаюсь при мысли
об этом. На эту тему можно сказать столько, что у меня
не хватает мужества начинать; приезжайте, так как
придется многое обсудить, приезжайте скорее, дело может
стать неотложным, и если прежде, чем вам удастся
покинуть Вену, представится какая-нибудь курьерская
экспедиция в те края, то Теодор воспользуется ею, чтобы
съездить к вам. Но на это мало надежды, ускорьте же по
возможности ваш приезд.
Анна шлет вам поклон, она спрашивает меня: «Was ist das
für ein Nicolas, er thut mir doch nichts?»* — и я дала
ей слово, что нет, но что вы привезете ей куклу и
конфет; судите, с каким нетерпением она вас ждет. Еще
раз, приезжайте скорее, иначе моя сестра, которая
собирается ехать в деревню, не увидится с вами, что ее
очень огорчит, — и еще, не пугайтесь, мой друг, вы
найдете нас в доме Кирхмайера на Каролинен-платц, где
раньше жил дядя Николай, а позже Киреевские, но дом этот
побелили и вычистили. — Прощайте, до скорого свидания,
радостного и благополучного.
Нелли
Твоя добрая весть, друг мой Николай, весьма меня
обрадовала, но совсем не удивила. Я уже давно на это
рассчитывал. Ибо мне слишком необходимо повидать тебя и
посоветоваться с тобой, чтобы я мог отказаться от
надежды, что судьба окажет мне любезность и осуществит
мое желание. Впрочем, она была обязана сделать это, дабы
вознаградить меня за невзгоды, которые на меня насылает.
Говоря о судьбе, я имею в виду нечто совсем иное.
Потемкин назначен в Гаагу. Это одна из самых крупных
неприятностей, какие могли меня постигнуть. Несмотря на
все хорошее, что говорят о князе Гагарине, он никогда не
заменит мне Потемкина. Можно перебрать весь
дипломатический корпус его императорского величества, но
другого столь же безупречного джентльмена не найти.
Среди русских это белая ворона. К тому же у его
преемника есть gran difetto* — он женат. А ведь это — и
т. д. и т. д. и т. д. Поскольку дело еще не решено
окончательно и бесповоротно, я никак не могу отлучиться
из Мюнхена в этом состоянии неопределенности. А потому
умоляю тебя, любезный друг, воспользоваться первой же
возможностью, дабы приехать ко мне, но прежде всего
ответить мне тотчас по получении этого письма. Я
нуждаюсь в советах и утешениях. — От всего сердца
поздравляю тебя с порученным тебе делом и искренно
желаю, чтобы по запутанности и бесконечности оно не
уступало Лондонской конференции. Для тебя это будет
только выгодно.
Итак, до свидания, любезный друг, и по возможности
скорейшего.
Весь твой
Ф. Тютчев
* «Что это за Николай, он меня не обидит?» (нем.).
** большой недостаток (ит.). |
