|
1832. МЮНХЕН
Миних. 30 июля. <...> Вчера в 7-ом часу приехал я
сюда <...> Потемкин заходил ко мне и звал на вечер: я
нашел у него M-lle Skiazetti, дрезденскую приятельницу;
многое она мне напомнила, особливо, когда запела
знакомые арии из эпохи жизни для меня незабвенной!..
Приехали секретари его: Криденер и Тютчев с женами их,
из коих одна вдова знакомца Петерсона. Тут был и нунций
папы, знававший Свечину, к<нягиню> Гагарину, несколько
англичанок и здешних полу-красавиц. Скиазети — а я
слушал, мечтал, болтал с нунцием и русскими — до 11
часов.
31 июля. <...> Я начал утро визитами к Криденеру и
Тютчеву; но и их не застал — и забрел в книжную лавку
знаменитого Котта <...> Тютчев пришел ко мне и мы
проболтали о Шеллинге и пр.: образованный русский, много
читал и хорошо говорит <...> Мы с Шеллингом возвратились
в город <...> Шел<лингу> и мне хотелось отдохнуть, но у
меня в 9 час<ов> был еще в виду другой вечер, у Тютчева,
где я провел часа полтора, болтая с ним, женой его,
бывшею Петерсон, с франц<узским> chargé d’affaires и с
нунцием.
2 августа. <...> В 8 час<ов> я пришел гулять в Англинс<ком>
саду, встретил там дам с Тютчевой — и с ними Потемкина —
и пристал к ним; а потом и вечер провел у Тютчевой с фр<анцузским>
chargé d’affaires и вальсировал с хозяйкой.
4 августа. <...> Тютчев сидел у меня до самого обеда
<...>
12 августа. <...> Поручил кн<язю> Трубецкому вытребовать
моего Муравьева от Тютчева <...>
1834. МЮНХЕН
26 марта. <...> Когда я въехал в дебри Баварии, я сказал
моему карманному Шекспиру, как Гердер сыну в минуту
тоски смертной: «Cieb mir einen grossen Gedanken, damit
ich mich erquicke». В Италии, в виду Рима, я не прибегал
к нему!.. Там мысль и чувство в развалинах!.. В 9-м часу
вечера приехали в Аугсбург; переменили карету и в 9-ть
утра выехали в Минхен. Я сидел в кабриолете; снег, ногам
тесно: всю ночь не спал и в 5½ мы уже в Минхене.
27 марта. <...> Я взял комнату опять Zum goldnen Hirsch;
№ 10, подле ванны <...> Пошел к кн<язю> Гагар<ину> <...>
Был у Шеллинга; он накануне читал речь в Акад<емии>
Наук, говорил и о кончине Шлейермахера, как и 1832 — о
кончине Гёте; обещал прочесть мне ее; обрадовался мне,
кажется, искренне, звал на вечер; обедал у кн<язя>
Гагар<ина> с братом и семейством его; слушал музыку — и
вечер у Шеллинга. Получил свой чемодан, платье, заказал
новое, видел желтый памятник баварцам, погибшим в
России. Cui bono? и гибель, и памятник? <...>
28 марта. Взяв ванну — все утро рассматривал оставшиеся
здесь бумаги; сколько драгоценностей для сердца! И
сколько грустных тяжелых воспоминаний в этих зеленых
фолиантах, кои должны были оправдать, успокоить брата!
Провидение готовило иные средства... к его благополучию
<...> Был с визитом у Кридинера, у Тютчевых, у Шуберта;
Рингсэйзена встретил на крыльце, воротился и подарил
свою брошюру о нем<ецких> унив<ерситетах>. У графа Гиха
<...> В древнем соборе слышал прекрасное пение, — кончил
день чтением Рингсэйзена и — заснул.
Вчера с Шеллингом разговаривал о Данте и о Микел-Анжеле;
он удивляется, что Корнелиус избрал главною
запрестольною картиною для здешнего собора — Страшный
суд, зная, что этот сюжет и ему подобные никогда в кат<олических>
церквах в алтаре не принимаются, а только в приделах,
как, напр., в Сикстиновой капелле.
29 марта. <...> К<нязь> Гагар<ин> зовет обедать и
праздновать его вступление в 53-й год <...> Зашел к к<нязю>
Гагар<ину>, разговор с ним и с бр<атом> его о себе <...>
Обедал у него, подле Криднерши-красавицы: сходство с имп<ератрицей>
— но не хуже ее. Муж поглядывал <...>
30 марта <...> У к<нязя> Сер<гея> Гагар<ина>: о Москве и
о П<етер>бурге; у Витковск<ого> <...> На разводе, где
король смотрел возвратившееся из Греции войско... В
Cabinet de lecture: много журналов, брошюр и —
Silentium... Обедал дома. Рингсэйзен, Шеллинг были у
меня <...> встретил кадетский корпус, шедший к обедне
<...> Был у Тютчева: встретил их на выставке: бедно!
<...> В 6½ с к<нязем> Гагариным поехал во дворец, в
приемной узнал меня адъютант наследного принца, коего я
видел в Неаполе <...> Скоро нас ввели к королю; назвали
каждого. Когда дошла до меня очередь — он сначала не
вспомнил моего имени, потом спросил: знаю ли я по-нем<ецки>.
Я отвечал, что почти так же, как язык отечественный, и
речь дошла до — Геттингена. Я сказал ему, что мы вместе
учились; тут начались расспросы и рассказы <...>
Геттинген — был нашим разговором. Поджидали королеву
<...> Нас ввели в гостиную: тут уже был весь двор;
красавиц пять или шесть <...> вдовочка, наша Криденер и
вдали гр<афини> Гих и Кильмансег, кои узнали меня <...>
Пригласили в залу концерта; дамы уселись; довольно
тесно. Я стоял подле вдовушки-красавицы: она вну<ч>ка
славного Пфеффеля: отец ее министром в Париже. Слушал,
но более смотрел на нее <...> Криденерша <1 нрзб.>;
около меня с любезным нунцием, коего поблагодарил я за
lascia-passare. Он <1 нрзб.> с нею: платье щегольское;
крест великолепный, пряжечка с орденами щегольская <...>
Актрисы пели итал<ьянские> оперы изящно; король одобрял
головою. После 11 часов концерта король прошел в свои
комнаты — ужинать, а мы разъезжались более получаса от
холодных сеней.
1 апреля. Осмотрел Глиптотеку: конечно, в первый раз
великолепие и внутреннее украшение здания меня более
поразило, ибо я не видел еще ватиканских сокровищ; но и
теперь нельзя не подивиться средствам короля для
сооружения такого храма одному из изящных художеств. На
многое я смотрю с иными глазами, многим любовался иначе,
нежели в 1832 году. — Храм Эгины почти весь здесь в
своих мраморах. Бахус — в зале своего имени — из дворца
Барберини: все имена знакомые. В Европе ничто так не
напоминает ватиканского музея, как эта Глиптотека.
Отсюда в Пинакотеку: она еще отделывается; внутри
Циммерман и другие расписывают уже потолки фресками. В
1835 году будет отделана и картины сюда перенесутся; к
1840 году — все будет кончено, и картинная галерея сия
будет одною из первых в Европе. Хорошее и удобное
распределение комнат, и для копий — зала! Часа два
провел в книжной лавке Котты и у других, в Cabinet de
lecture и у Шуберта, коего наконец видел, и у милой
дочери поцеловал руку. — Обедал у кн<язя> Гагар<ина>.
После обеда долго толковали о воспитании детей его <...>
Вечер у Рингсэйзена; возобновил знакомство с
Нитгаммером, автором книги о школах в Баварии; с
Буассере <...> познакомился с Тиршем, от коего имею
какое-то отвращение по участию или по влиянию, кот<орое>
ему приписывают в гибели Каподистрии; с Эбергардом,
скульптором; с зятем, со вчерашнего дня, Шуберта. Тут
был и он, и Шеллинг с сыном, и Бунсен с детьми. Нас
рассадили по столам, и мне досталось сидеть с Бунс<еном>,
Шеллин<гом>, Рингсэйз<ом>, Нитгаммером, Тиршем и
Шубертом. Я шепнул Бунсену, что после развалин Рима вряд
ли можно найти где таких славных собеседников, как за
этим круглым столиком <...>
2 апреля. Заезжал в Café du Jardin Royal. Зашел к
Бунсену и встретил его с Шеллингом; мы прошлись с ним.
Шеллинг пригласил меня гулять с ним, и мы более часу
беседовали под Аркадами и в так наз<ываемом> Саду
Королевском. Много о политике франц<узской>, о Филиппе
ее, о баварск<ой> политике, с Австрией и с Россией в
одном смысле; об отвращении короля от Фр<анции>. Но в
Греции — Баварская пров<инция> против нас. Это привело
нас к Тиршевой книге и к его обвинениям Каподистрии. Я
спросил его, основательно ли подозрение участия Тирша в
гибели Кап<одистрии>? Он думает, что Т<ирш> не мог быть
в сем участником, что, впрочем, он всегда явно восставал
против его, а теперь в книге обвиняет его в желании
дезеленизировать Грецию, что будто бы Кап<одистрия> с
досадою слышал всегда о желании водворить в Греции
древний дух ее, угнетал школы, даже запретил в оных
чтение Платона! И наконец — обвиняется даже в
корыстолюбии! в обогащении себя и своих братьев!.. Это
последнее обвинение ослабляет, уничтожает все другие. Мы
видели, мы знали его; мы видели, куда шли его сокровища;
за кого положил он и свои аренды, и свою прекрасную
душу!..
Я сказал Шеллингу все, что мог вспомнить в пользу
бескорыстия Каподистрии. Братьям он также не оставил
ничего — сдал и родительское свое достояние. Все ушло в
школы, в землю Греции. Шел<линг> предложил мне сблизить
меня с Т<иршем>. Был разговор, но после сей явной
клеветы чувствую сильнейшее от него отвращение.
<...> Ввечеру с к<нязем> Гаг<ариным> к вдовствующей
королеве в Palais Max<imilian>. Лестница, приемная
комната — самые простые. Мы нашли уже ее и гостей в
салоне. Она подошла ко мне и сказала несколько слов;
потом к другим; семейство Гагар<ина> (Сер<гея>), министр
прус<ский>, меньший сын пр<инца> Лейхтенберга (Богарне),
две или три дамы: вот и все. Сели за чай. Я разговаривал
с гр<афом> Дёнгофом о Лондоне, где мы встречались. После
чаю пели две тирольки с дв<оюродным> братом своим. Я
уселся подле M-me Yrsch, жены гофм<аршала>
королевс<кого>. Удивительное сходство с Сверб<еевой>, но
только дороднее. Тут застал нас и ужин, в продолжение
коего я и с ней любезничал и болтал с умным Тютчевым о
дипломатах, о философии Кузеня и Шеллинга и пр. После
ужина королева подошла ко мне и с полчаса мы проговорили
о сестре ее, Ел<изавете> Ал<ексеевне>, о Марии Ф<едоровне>,
о их добродетелях, о смерти кор<оля> Виртембергского. Я
сказал ей, что был правит<елем> дел по заведениям Елис<аветы>
Ал<ексеевны>, о романе «2 Jahre in P<eters>burg»; о
знакомстве моем с Шеллингом <...>
3 апреля. <...> Тютчев был у меня, приглашал к сард<инскому>
посланнику <...> Вечер у сард<инского> посл<анника>,
разговор с гр<афом> Гих<ом> <...> С принцем и с M-me
Krudener о минх<енских> красавицах. Не спускал глаз с
милой вдовушки Дёрнберг-Фефель: она едет в мае в Париж,
к отцу, месяца на 4<...> Сестра Тютчевой. Гр<афиня> Арко
— красавица, за коей волочится брат короля<...>
4 апреля. <...> Встретил Шеллинга с Папенгеймом и с час
пробродил с ним под Аркадами, разговаривая о Ламенне, о
Монталамбере <...> Обедал дома. Потом в театр <...>
Оттуда к Тютчевой <так!>, и с ним к гр<афу> Сетто, коего
сына знавал я в П<етер>бурге и в Лондоне; теперь он
министром в Вене. Жена, мать, умная легитимистка; болтал
о сен-симонистах и о Ламенне и пр. Представлен гр<афине>
Арко: красавица! Любезничал с вдовочкой Дёрнберг: насилу
Тютчев увел меня. Брат ее острился на счет племянницы
хозяйки и каких-то отсутствующих.
5 апреля. <...> Заходил к Тютчеву и к Криден<еру> <...>
Гулял с Гагар<иным> и с Тютч<евым> в Jardin du Roi.
Обедал дома. После обеда у Шеллинга: он рассказал мне
многое об управлении Монжела, коего, из бегства, король
Максимилиян привез с собою на царство — и до 1817 года
держал его полным всемогущим министром, но не взял с
собою в Вену и, возвратившись оттуда, по интригам фельдм<аршала>
Вреде, сместил его в самый день приезда в Минхен, где к
себе ожидал его Монжела. Эта отставка стоила государству
40 мил<лионов> гульд<енов><...> Вечер на бале у гр<аф>а
Арко<...> Вальсировал с Криденер, болтал с гр<афиней>
Гих и с милой вдовочкой.
6 апреля. Воскресенье. <...> Восхищался новым дворцом:
Königsbau! Какая роскошь в массах! во фресках! Шнор и
другие уже большею частию отделали главные стены и
потолки, но еще на несколько лет будет работы. Поэзия
Шиллера, Гомера, Niebelungenlied — оживляет стены.
Сколько вкуса и знаний! Этот дворец должен принадлежать
королю-стихотворцу. Мы обошли все этажи. Лестница тайная
короля на 162 ступени извивается в воздухе! Миллионы
погребены в этих стенах, но как-то совестно упрекать в
трате за такую роскошь!<...> Гулял в саду. Обедал у
Витковских; потом в театре видел Wirrwarr, и оттуда на
бал к кн<язю> Гагар<ину>, познакомился с фельдмар<шалом>
Вреде. Вальсировал с Ирш, Криденер, Арко (столкнулись
носом), Гих, M-me Дёрнберг: болтали, но смолчала во
время танцев!.. Тирш рассказал о книге Фейербаха,
ученика его, коего зовут в проф<ессора> в Дерпт, на
место Моргенштерна. Шеллинг — смотрел на мои вальсы:
пора в Россию. Читал Телеграфа и — начинал раздумывать:
пивовар — журналист, и Грозный — не тиран!.. <...>
7 апреля.<...> Встретил Вибекинга: опять звал к себе и
приготовил брошюру о П<етер>бурге. Гулял с Гаг<ариным>,
Криден<ером> и с Тютчев<ым>. С последним много болтал о
России, о своих отношениях и пр. Едва поспел к обеду у
гр. Гих, с Дёнгофом, принцем Тур<н>-и-Таксис, Кильмансег<ом>
и Тютч<евым>. Любезничал умом, не сердцем. Кильм<ансег>
выспрашивал. Оттуда в театр: видел еще два акта
«Роберта» и — к Сетто, где до 11 час<ов> пролюбезничал
умом и сердцем с прелестной вдовушкой.
8 апреля. Провел около трех часов с Вибекингом <...>
Подробно рассматривал план, представленный им государю
об отвращении потопления от П<етер>бурга <...> Но думают
ли о такой трате?.. для избежания, возможного, даже
вероятного, но не близко угрожающего бедствия? Не лучше
ли, не дешевле ли перенести столицу и оставить ризико
торговцам? <...> Гулял с Тютчев<ым>, заходили опять на
выставку <...> Потом гулял с Криденер и с Гагар<иным> в
парке <...> Вечер на бале у англ<ийского> посланника
Эрскина <...> Вдовушка — прелестница. Разговор с нею и с
гр<афиней> Гих о ней же и о Тирше и о Капод<истрии>;
вальсировал с нею; гр<афиня> д’Арко вальсировала со мною
<...> Король зовет завтра на концерт и ужин —
cabinet-concert, во фраке и в башмаках с ленточками и в
треугольной шляпе: весь туалет предписан.
9 апреля.<...> На вечере у короля на концерте: всего 40
приглашенных, никогда более <...> В антракте ко мне
подошел принц Карл <...> Я заговорил о немецкой
<литературе>, о Шил<лере>, о Гёте и кончил, как и с
Вреде, похвалою Шеллингу. Называл его первым мыслителем,
первым писателем теперь Германии, следовательно, и — «но
чтоб гусей не раздразнить»!..
<...> Наш № назвали, и я повел ее <вдовствующую
королеву> к столу <...> Потом о ссыльных дамах в Сибирь;
я описал их благородное поведение; она начала хвалить и
государя за его поведение с ними, и не раз принималась,
— я отмолчался. Она заговорила о другом. Тот, кто не
может хулить, не должен и хвалить, думал я <...>.
10 апреля. <...> Гулял более часу с Шеллингом, который
рассказал мне многое о корол<еве> вдовст<вующей>, о
женитьбе короля, о пр<инце> Карле. Об уничтожении
иезуит<ского> ордена, коего имения взяли для школ, а
отдали Мальтийскому приоратству и знатную часть оных пр<инцу>
Карлу <...> Кончил вечер у сард<инского> посл<анника>.
Вдовушка едва отвечает. Другие милее. Третьего дня было
мое рожденье — или вчера!
11 апреля. <...> Встретил Рингсэйзена, звал на вечер;
обедал дома, потом с 3½ до 5½ гулял под Аркадами с
Тютчевым и с Шеллингом, разговаривая о безбожии Гегеля,
о его œuvres posthumes; о бессмертии души (о котором
слышал в Берлине его публ<ичную> лекцию), о его
антихристианстве, в котором не сознавался, так как и его
последователи; о Гансе (er geht nicht weiter), о
ничтожности Круга, которая так страшна для Австрии
(помню, что и Гегель смеялся над ним), о Греции и о
тамошней церкви, вышедшей из-под власти Конст<антинопольского>
патриарха. Тютчев был там прошл<ого> года и уверяет, что
это отщепление не произвело большого впечатления в
Греции; иначе было бы, если бы король, впадший в
религиозность и в набожность, вздумал водворять
католицизм, согласно внушениям Папы, в бытность его в
Риме. Теперь и греки делаются равнодушнее к Церкви, ибо
она не есть единственный оплот их национализма — а у них
есть Отечество, есть правительство европейское, если еще
и не греческое, — и они не обязаны обращать утомленных
взоров своих на один восток... и на одну Россию.
Шеллинг звал меня на обед. Вечер у Рингсэйзена: он <...>
опять доказывал необходимость коммун, гильдий,
корпораций, сохранения остатков их, кое-где еще
существующих, забывая — дух времени всесокрушающий,
объяснял некоторые уродства в устройстве камер здесь, в
Вир<темберге>, в Касселе <...> Но недостатки и
злоупотребления недостаточны для введения старого,
отжившего век свой порядка вещей... да и возможно ли?
<...> Кончил вечер у кн<язя> Сер<гея> И<вановича> Гагар<ина>
и вспомнил старое с кн<ягиней> Екат<ериной> <...>
12 апреля. <...> Читал журналы. У Котта разбирал гравюры
и литографии. Гулял в саду с Гаг<ариным>. Был у Криден<ер>
с нунцием и с Гагар<иным> <...> Обедал у гр<афа>
Кильмансег с гр<афом> Дёнгофом, с графинею Deux-Ponts и
с Шеллингом. Разговор о военных поселениях и пр. <...>
Явился на бал гр<афини> д’Арко <...> Вальсир<овал> с
вдовушкой; была любезна во весь вечер. Брат ее говорил
со мною не раз; но под конец, не переставая делать мины,
не хотел вальсиров<ать> в котильоне: дабы гр<афиня>
д’Арко, которой она что-то на меня нашептала, в другой
раз подошла ко мне и взяла вальсировать: это — Мадонна
Рафаэля, вдовушка — Мадонна Мефистофеля <...>
13 апреля. <...> Опять осматривал den Königsbau.
Проводник объяснял подробно сюжеты фресков: для королевы
— все из нем<ецких> поэтов: Клопштока, Виланда, Тика,
Шил<лера>, Гёте и пр. В аппартам<ентах> короля —
греческие, римские, этрусские. Содержание поэмы
Niebelungen<lied> — для комнат, никому <не>назначаемых
<...> Был у Тютчевой, болтал с M-me Ritter, с
Гагар<иным> <...> Вечер у гр<афини> Сетто: сначала
болтал об аристократии здешней и берлинской с Гих и с
M-me Deux-Ponts <...> Потом любезничал мило и долго с гр<афиней>
д’Арко <...> К вдовушке подходил; но приняла сухо и
убегала сближения, наконец подошла к уголку, где мы
завладели разговором. Нунций любезничал с ней, я
продолжал курить фимиам гр<афине> д’Арко. Уехала. Мы
проболтали до полночи <...>
14 апреля. <...> Обедал у папского нунция <...> Оттуда к
Шуберту. Там Гёррес и умный, ученый сын его: много о
церкви, о раскольниках, по случаю книги Пинкертона «Russia»,
в Лон<доне> прошл<ого> года изданной <...> Смесь
католиков и протестантов не помешала свободе
рассуждений, и я не мешал Гёрресу характеризовать Екатер<ину>
II — ибо и от меня досталось римской церкви, коей он
теперь великий патрон и превозноситель <...> Оттуда,
побродив по улицам... к гр<афине> Сетто: здесь уже нашел
всех: любезничал с гр<афиней> д’Арко. Какие взгляды: вот
истина выражения: «глазами поводит, из ума выводит». Я
отбил всех от нее, заставил себя слушать со вниманием;
просил — быть моим ангелом-хранителем, спасти меня от...
Она поняла; другая подслушала. Подошел к ней и просидел
во все время, принудил к разговору, и к какому! Сказал
ей почти все... дошло до того, что запретила
распространяться далее, испугавшись подглядывавших и
подслушивавших. — Уехала. Опять любезничал с гр<афиней>
д’Арко, и вместе оставили салон перед полночью.
15 апреля. <...> От 11 до 12 Тирш, который вчера начал
биографию Тацита и объяснение первых книг его летописей,
сегодня продолжал рассмотрение всеобщее Тацита как
оратора <...> Сидел у кн<язя> Гагар<ина> и слышал, что
Тирш толкует в книге о Каподистрии: Тацит не был бы так
несправедлив и всеверющ насчет героев человечества.
Сидел у княгини. Болтал о многом. Гулял с Шеллингом
<...> Потом обедал у него подле M-me Ringseisen <...>
Вечер в театре. Недослушав <...> пошел к Крюднер <...>
болтал долго с гр<афиней> д’Арко <...> Молилась за меня
<...>
16 апреля. <...> Был на лекциях: от 8—9 у Бухнера,
вместо истории Баварии, объявленной в каталоге,
продолжает он читать новую историю <...> Он перешел к
войне Турции с Россией, упомянул имена Потемкина,
Репнина, Румянцева, Суворова, покрывшихся славою. Сердце
затрепетало: из какого-то мрака сияют для меня имена
сии, переживая даже век Наполеона и Каннинга <...>
Был у б<аронессы> Дёрнберг, приняла при гостье, остался
по ее отъезде — несколько незначительных слов <...>
17 апреля. <...> Читал журналы, в саду встретил вдовушку
<...> Вечер у сард<инского> посла и заглянул в лакейск<ую>
Сетто, нигде не нашел вдовушки — и уехал <...> В окнах
вдовушки светился огонь, она была дома <...>
18 апреля. <...> Гулял с Гагар<иным>, с Криден<ером>. В
разговоре с Тютчев<ым> встретил опять вдовушку. Обедал
дома, вечер у Шеллинга на чтении поэзии гр<афа> Платена:
тут и гр<аф> Монталамбер. Платен читал свои мелкие
сочинения — чувство при слове: Сибирь! Разговор с Монтал<амбером>
о Ламенне, об искусствах в Италии, о философии во Фр<анции>,
Лерминье и пр. Но оставил в 9-ть час<ов> фил<ософию> в
лице Шеллинга, поэзию в лице Платена и религию в лице
Монтал<амбера> для того, чтобы бежать к Сетто, где уже
нашел вдовушку и пролюбезничал с ней до 11½ час<ов>.
Проводил в карету: или кокетствует или любит: и то и
другое к чему приведет меня?
Шуберт занес ко мне книгу Пинкертона Russia. Всякая
всячина о библ<ейских> общ<ествах> и о религии, о
сношениях его с к<нязем> Голиц<ыным> и пр. Спасибо, что
обо мне умолчал, даже и при учреждении общ<ест>ва. — На
все прошедшее смотрю теперь иными глазами.
19 апреля. <...> И Мердера похоронили в Риме: Жуковский
сиротеет беспрестанно в П<етер>бурге дружбою — а я не с
ним, и мы уже не встретимся, вероятно, на дороге
жизни!.. а если и встретимся, то... Просматривал книги у
Котта <...> Болтал с кн<язем> Гагар<иным> и с женою часа
два о себе: результат: потому что я в жизни — «врал» — я
должен отказаться от отечества или от службы <...> С
Тиршем гулял и говорил о его лекциях <...> Обедал дома.
Вечер на бале у гр<афини> д’Арко: она не приехала, была
в Шлесгейме, обедала у Сетто с нунцием и с Тют<чевым>
(последний по ней — кажется — un faux frère для меня);
первый объявил мне, что она от головной боли — не
приедет на бал!.. оставалось любезничать с хозяйкой,
вальсировал с Криднер <...> Пр<инц> Сальм, Тют<чев> и я
— мы осыпали любезностями прелестную д’Арко, пока принц
не подсел к ней... пробыл до полночи <...>
20 апреля, воскресенье. <...> Я пошел в лютеранскую
церковь <...> Отсюда с Тиршем прошелся: говорили о
Греции, даже за что-то похвалил Каподист<рию>.
Я увидел гр<афиню> д’Арко, шедшую в церковь, и опередил
ее. — Едва остановился близ входа вовнутрь храма, как и
вдовушка явилась! Она католичка! Это новость для меня! Я
остановился у памятника, спрятался за бронзового рыцаря
и сквозь народ смотрел на них: как одна прелестна
набожностию: Betend diese Heilige anzuschauen Ist ein
Blick in jene Welt, — сказал я ей когда-то. Как к другой
— молитва не пристала!.. а я почти люблю ее! Я простоял
почти до конца 3-й обедни. Сделал визит ей — нездорова!
Бродил в саду с Криден<ером>. Обедал дома <...> Бродил
опять, встретил Тютчева — и с ним прослонялся до 8 час<ов>
<...>
Вечер у к<нязя> Гагар<ина> (Сер<гея>) с гр<афиней>
д’Арко и пр<инцем> Сальм<ом>. Сказал ей все, что о ней
думал. Сальм удивлялся откровенности, но соглашался со
мною. Прообожал ее до полночи.
21 апреля. <...> От 7 до 8 слушал историю или, лучше, об
Индии у Неймана <...> Гулял с Шеллингом. Обедал дома.
Вечер в концерте: слышал Ромберга, но только в 1-ю
половину концерта; от второй уехал и норвежским напевам
перед королевой и блестящей публикой предпочел
собственные — вдовушке, царице мыслей моих. Уехал к гр<афине>
Сетто; почти безотходно сидел при ней. Сказал много, но
не все. «En tout cas — мы увидимся», — отвечала она.
Потом отворотилась к пр<инцу> Сальм<у>. Я продолжал
болтать с гр<афом> Брага о религии — и вряд ли
понравился другу вдовушки. Возвратился с принцем Сальм<ом>;
а ей сказал, что не прощаюсь с ней, car je retourne à
mon poste, т. е. перед окна ее. В концерте кронпринц
долго болтал со мной об университете и о Шуберте и
Шеллинге, просил остаться подолее. «Mon père est très
content de vous savoir ici et désirerait que vous
prolongeriez, etc.» <...>
22 апреля. <...> Гулял в Hofgarten: встретил три раза
вдовушку с M-me Брага и с ее сестрою. Несколько минут
прошелся с ними. Прежде был у нее; застал доктора и M-me
Брага <...> Обедал дома <...> Вечер в театре: давали
II-ю часть «Валленштейна»: актер <пропуск в рукописи> в
«Вал<ленштейне>» играл прекрасно. M-me Schroeder, сестра
его, также очень хорошо. Прочие не поняли своей роли.
Какие стихи! Какая душа в этом Шиллере и какая поэзия в
этом начинавшемся веке! Я повторял стихи за актерами, но
в 4-м акте, при словах Тэклы своей подруге: «Das ist der
einzige Fleck, wo ich», — я подумал, что и мне пора, но
не к гр. Кильмансег, куда меня звали, но к Сетто, где
была вдовушка, и не дождался 5-го акта; у выхода услышал
еще последние стихи 4 акта: «Das ist das Los des Schönen
auf der Erde!» Пробыл у Сетто до полночи. Сперва была
вдов<ушка> любезна; при других стала отворачиваться.
Брат ее болтал, злословил даже милую д’Арко... Мы
разговорились с ней о моих приятельницах: в Эмсе знавала
она гр<афиню> Бодо-Потоцкую, сестру ее кн<ягиню> Голиц<ыну>
(Michèle), Потоцкую-Delphine. Явился нунций от Кильм<ансега>,
наконец, и д’Арко: мы простились с ней — может быть
навеки!..
23 апреля. — Болтал с Пфефелем на улице с полчаса: о
женщинах в Минхене, о д’Арко, о сестре его, о Сетто,
Монжела и пр. О Франции и Шотландии, об Универс<итете>
<...> Встретил д’Арко уезжавшую... Был у вдовушки:
сказали, что нет дома; с грустью пошел бродить в сад, с
Гагар<иным> и с Тютч<евым>. Обедал у барона Гизе, мин<истра>
иностр<анных> дел, в доме министерства. Перед обедом
подошел ко мне старик Монжела и заговорил по-немецки. Я
сам себя представил ему, ибо Гагар<ин> представил только
брата <...> Зашел в музей. Идучи по своей улице,
встретил ее с братом. Остановились; она держала букет
цветов. Я оторвал для себя один, она улыбнулась. Я стал
ее упрашивать приехать к Сетто; сказала, что объявила
уже, что не будет, что должна писать письма; я умолял —
не соглашалась; я пенял, что она не приняла меня, а
других. Она и не знала, что я был. «Завтра?» — «Я в 12
час<ов> выеду, — отвечала, — но придите в три». Я взял
ее руку, жал ее с восхищением и поцеловал ее. «На
улице», — отвечала она, не рассердившись. Брат смотрел в
сторону. Я был вне себя — Cui bono? — не приходило мне
на душу. Я бродил до 9-ти часов; встреча под воротами;
условился — все в каком-то <угаре?>, но и в этом
положении подошел к ее окнам: в них был — свет; я не
пошел к Сетто, напился горячего пуншу и бросился
изнеможенный в постель. — Забыл послать письмо к брату.
24 апреля. <...> Слушал с Фефелем лекцию Байера о
гражданском судопроизводстве. Гулял, читал, скучал —
встретил M-me Шеллинг; звала сегодня на вечер. — Гулял —
почти никого не встретил, но ее в карете. Оделся к
обеду, и в три часа был уже у нее, до 4 часов ровно.
Сперва разговор, полный замешательства, о ничтожном,
взял за руку, говорил о моих чувствах, раза три
поцеловал руку, без сопротивления; после начала
отворачиваться, сказала, что не любит этого; я замолчал,
заговорил о другом <...> Два раза хотел взять платок —
не позволила; опять заговорил — сказал ей только: «que
cela reste»... Ничем не кончил. Не знаю, не более ли
досады оставил в ее сердце, чем... В 4 часа ушел, весь
взволнованный и смущенный. За обедом у кн<язя> Гагар<ина>
сидел подле Криденер, любезничал, был оживлен
необыкновенно, обратил внимание других; после обеда с
Гих и с Крид<енер>: они заслушались и смеялись долго.
Познакомился наконец с пр<инцессо>ю Лёвенштейн. Вечер у
Шеллинга <...> Но и прежде опять встретил ее, в 8-ом
часу, и теперь снова узнал на улице ее карету <...>
Подходил к ней, сухо приняла. Все время проговорил с
братом о прежней жизни, о братьях, о Капод<истрии>. —
Пусть узнает меня в прошедшем и в настоящих
обстоятельствах <...> С пр<инцем> Сальм-Сальм<ом>
возвратился домой в 12-м часу; он еще зашел ко мне и
проболтали с полчаса о д’Арко, о Минихе.
25 апреля. <...> Нигде ее во весь день не встретил. От
5—6 слышал 1-ю лекцию Шуберта — о психологии. Он как-то
всегда напоминает мне Гердера. Он прочел нам, в
заключении лекции, 1§ своей Истории души; и после
проводил меня до музея. Я сказал ему о Гердере и
напомнил слова его о человеке (den Ruf seines Vaters
erwartend), а Шуберт отвечал мне, что как-то, не думая
подражать Гердеру, он всегда ему соприсутствует и
отзывается в душе его, а потому, может быть, и в
сочинениях его; что он живал у него в доме, был,
кажется, и при смерти его, и что память о нем жива в его
сердце <...> Шуберт тронул меня словами, в коих выразил
обо мне лестное мнение. Я ответил, что все эти сведения
во мне без связи, следов<ательно>, и без пользы. «Na,
Sie selbst bilden ein seltenes Ganzes», — возразил он и
сказал что-то еще более. — Вчера жена Шеллинга сказала
мне, что муж любит меня, как сына, — и в тот же день я
целовал страстно руку у ---, а теперь я грустен, мне
тошно: по ком и по чем? — Не знаю. Уединенная
послеобеденная прогулка умножила грусть и уныние,
изъясняемые только позднею заронившеюся в сердце
искрою... Погаснет ли, как и другие?..
Вечер, обошед дома́, провел у гр. Сетто. Сперва ее не
было, я много говорил с Брага, с братом ее, с принц<ессой>
Лёвенштейн, с гр. Гих и Deux-Ponts, пока наконец и она
на полчаса приехала; долго не подходил к ней; наконец
сказал ей слова два, на кои очень сухо отвечала и
уехала. Я остался с пр<инцессой> Лёв<енштейн>, с Гих, с
Deux-Ponts, с Тютчев<ым> и Сальм<ом>. Говорил о
религиях, о католицизме, о Лютере и Риме. Тютчев сказал,
что «продажа индульгенций était le collier de la
Réformation». Ею началась она, как историею ожерелья —
революция Франции. Тютчев завез меня домой. Пр<инц>
Сальм опять зашел ко мне и проболтал за полуночь.
26 апреля. <...> К брату — писал об обедах и вечерах, о
вдовушке, признался, что зашибла сердце, но что не по
мне; просил уведомить о ней, если что случайно узнает, и
писать в Вену <...> Был у ней; сперва был живописец;
потом одевалась, не приняла и времени не назначила.
Гулял с ее братом, который ласкается необыкновенно и
предложил вести к живописцу Штиллеру, кот<орый> писал и
ее портрет, литографированный для отца, но не для
Валгаллы Баварских красавиц <...> Заходил к Тютчев<ым>.
Обедал у гр<афа> Папенгейма, командира здешних войск
<...> Бал кн<язя> Гагар<ина> — «insupportable» — «fare
thee well».
27 апреля. Вербное воскресенье. Фефель прислал сказать,
что его задержали... этого и ожидал я <...> Гулял с
Криден<ер> и с Лёвенштейн. Толпа в Hofgarten. — Грусть в
сердце. Пора вон из Миниха. В час пришел ко мне Фефель,
сказал, что сестра его жила когда-то над моей комнатой;
мы разговорились об обществе Минхен<ском>, о Париже, о
деде его, историке, и grand-oncle — баснописце. Хвалит
деда; о дяде же говорит, что прост был. Отец учился у
Коха в Страсбурге. О Рекамье и Бенжам<ене> Конст<ане>. О
Тютчеве и жене его. О M-me Krudener и франц<узском>
посл<аннике> и о жене его; их разлюбили и бранят в Минх<ене>,
и оттого затруднительно отцу его в Париже <...> О дворе,
о притворстве Лёвенштейна и жены его. О M-me de Setto.
Мы пошли к Штиллеру, не застали — и гуляли вместе под
Аркадами. Обедал у пр<инца> Лёвенштейна, с Гагар<ины>ми,
с австр<ийским> посл<анником> и женою, с сард<инским>
посл<анником> и женою, с Тютчев<ыми>, Криден<ерами>.
Сидел подле жены Криден<ера>! Обед славный. Хозяйка
показывала мне гравюру с портретами всех бежавших в
Миних из Вены от холеры и рисунок, изображающий
состояние Франции: корабль тонет (le vaisseau de l’Etat)
в буре; мальчик с белым знаменем на берегу — показывает
им эмблему спасения. Это — Генрих V. Корабль — Франция.
Вечер у кн<язя> Гагарина (С. И.) <...> гр. Гих и
Deux-Ponts; нунций приглашал к Сетто и говорил мне о
вдовушке, — но я непоколебим — на этот вечер. С Монжела
долго говорил о англ<ийской>, франц<узской> и нем<ецкой>
литературе, особливо об историках: начитанность и память
необыкновенные. Сын его прислушивался. Дочь не
красавица, но мила <...>
28 апреля. <...> В 11 часов зашел опять ко мне Фефель, и
мы пошли смотреть портреты Штиллера. Первый, кот<орый>
попался мне в глаза, — был Шеллинг, с удивительным
сходством и выражением: это глаза вдохновенного, но не
Поэта, а богосокрушающего философа. Подле него en grand
Анна д’Арко-Valley — с ее милою очаровательною улыбкою,
avec cette malice angélique; она оперлась на что-то
точно так, как мы ее видели почти везде.
Портрет еще недописан, но сходства уже много — «вся ее
душка слышна»! <...> Портрет жены Штиллера тоже
прекрасен; детей его, с цветами, на гробе матери...
<...> Штиллер обещал мне литографию Шеллинга, а мне бы
хотелось приобресть и оригинал. От Штиллера — на первую
лекцию Шеллинга, который начал объяснением Мифологии
<...> Шеллинг дошел со мною до Котта, сказал, что уже в
7-й раз читает эту лекцию. Говорил о Prévost, о коего
пиэсе во франц<узском> журнале я ему сказывал, называл
его скучным несносным невеждою, который здесь надоедал
им! <...> На лекцию Шуберта о психологии! <...> С лекции
отдыхать домой и на вечер к гр. Гих <...> Я болтал с
Фефелем <...> Сестра его от меня отворачивалась; раза
два или три мы сходились, но я не кланялся. Наконец,
«под шумок кантаты» я решился подойти к ней, хотя ее
стерегли две сестры (Сетто дочери), и просить о свидании
завтра: je ne serai pas à la maison. Наконец: cela
m’ennuye. Не помню, что отвечал ей, но не мог сказать
того, что хотелось. — С пр<инцем> Карлом долго говорил,
раза два, о д’Арко: как он любит ее! Говорил откровенно
и с восхищением, сказывал, что сначала не видал в ней
ничего отлично-прелестного, что в 1-й раз поразила она
его, когда представлялась во дворце и поклонилась. Об
улыбке, о душе ее. Я вторил ему от всего сердца, сказав,
что она обещала за меня молиться и спасти меня от
другой, — что это ей удалось (и в эту минуту я уже
говорил истину...), что воспоминания о ней для меня
священны, что она украшает память воображения и пр. Мы
опять сошлись — потолковать о ней... Он думал, что я
влюблен в Криденер; я сказал, что в другую... <...> Я
имел твердость уехать прежде вдовушки, которую оставил
кокетствовать с пр<инцем> Сальм-Сальм<ом>. Идучи к
Шуберту, я опять встретил Фефеля и увел его до
Университета, болтал о нем самом и его братской связи с
сестрою, а я сказал тоже о братьях. О жизни в Минхене и
в Париже: «вам еще нет 40 л<ет>. Для чего не женитесь? —
сказал он. — Вы богаты!» Я смолчал. — Что более
повредило? Молчание или слова мои в среду?..
29 апреля. Хотел отдать карточку Фефелю, но он встретил
меня на дворе и увел к себе. Болтали опять о многом, об
отце его, о средствах жить в Париже и в Минихе; он
показывал мне литографированный Бодмером портрет сестры,
писаный Штиллером. Сходства много. От него к Шеллингу
<...>
Шеллинг еще не объявил на лекции своего мнения, но после
сказал, что он принимает мифол<огию> за истину в
историческом отношении. Я худо понял его, но записывать
было невозможно, и мои замечания sind voll Lücken и
смешивают и его мнения с чужими. Прошелся с ним до Котты.
Нашел я приглашение Шуберта на вечер. Гулял одиноко.
Обедал дома. После обеда заказал оттиски с литографии у
Бодмера. Вечер у Шуберта с семейством Рингсэйзена <...>
Потом к Кильмансег: здесь долгий разговор с гр<афом> Гих,
Монжела, Тютчев<ым> об аристократах, о деспотизме, об
Англии. Монжела доказывал ничтожность здешней, вообще
нем<ецкой> аристократии и отдавал преимущество в делах
государственных à la bourgeoisie; mais elle ne parle pas,
elle aboie. Еще разговор с Гих, Deux-Ponts, Тютчев<ым>.
К вдове не подходил, не кланялся ей; она два раза
встретилась со мною, когда я был с братом ее, и ушла.
30 апреля. <...> Был у Бодмера, литографа, отказавшего
портреты К<унцу?> но мне дал, а не продал! Un éclair de
bonheur et d’éternels regrets — теперь есть на что
взглянуть! Был в греч<еской> церкви <...> Оттуда к
Штиллеру: он дал мне литографию, первый отпечаток
Шеллинга, другие неготовы, обещал прислать <...> Ирш
прислал от имени вдовств<ующей> королевы записку о
сожалении, что более не увидит по болезни <...> Был у
Крид<енеров>, Тютч<е вых>, бродил в саду с пр<инцем>
Сальм-Сальм<ом>; у банкира; обедал у нунция; вместо
угощения одной вдовушки и ее приятелей — большой обед.
Мне досталось вести Брагу. Через ее и Сальм-С<альма>
сидела она. Кокетствовала, улыбалась. Нунций хотел пить
за мое здоровье после ее, я сказал, что пью за нее:
поклонилась едва <...> Брат не раз подходил ко мне.
Тютчев и у меня перед обедом, и у нунция советовал быть
смелее, шутить и пр. Я отвечал, что не хочу: он имеет о
ней понятие, кажется, справедливое, но сам — любит ее!
Мы остались после ее отъезда и любезничали — на ее счет!
<...> Зашел к Шеллингу: он уже ложился в постель. Оттуда
к к<нязю> Гагар<ину> <...> Болтал с кн<ягине>й о
Свечиной: она велела сказать, что по-прежнему любит меня
— но и я прежний, если судить по глупостям, коими
наполняю день мой — и сердце мое! От Гагар<иных> к Сетто:
там много дам — но ее не было. Болтал с Deux-Ponts,
<...> с Тютч<евым> и с Сальм-С<альмом>. Первый советовал
идти к ней. Сальм-С<альм> поехал к ней, но выйти не
решился и приехал к Оленю. В 11 часов принесли от ней
два письма к хозяйке и к нунцию. Она дала его прочесть
Deux-Ponts, Тютчеву, Брага. — Я уехал, сидел долго с
Сальм-С<альмом>. — В полночь лег спать, в 1½ еще не
спал, в 3½ меня разбудили.
1 мая. Еще темно, я выспросил в почтамте дорогу на
Аугсбург и час, в который заказаны лошади. Взял с собою
томик Гёте, зонтик и в пасмурное утро отправился к
заставе Максимилияна. Осмотрел места, читал, гулял —
хотел воротиться, остался; брат должен был с нею
выехать; в 5½ увидел карету: это она, одна, спрятался за
забор. Остановилась у заставы; двинулась, я остановил
карету, подал руку, сказал совсем не то, что сначала
сбирался, — одно слово: «Bonjour». Отвечала то же, сухо,
не дала руки; я сорвал с букета цветок; она сказала, что
велит ехать, — я ушел... вот и все! Finita è la comedia!..
<...> Перед обедом к<нязь> Гагар<ин> отдал мне письмо кн<язя>
Вязем<ского> от 28 марта с<тарого> с<тиля> в ответ на
мое, разрешающее мне провезти вещи на Радзивиллов.
Обедал у кн<язя> Гагарина и много говорил с ним о себе,
о моей будущности и пр. Он сохраняет, кажется, довольно
теплую ко мне дружбу, но мы видим и смотрим на вещи с
разных сторон и совер<шенно> иначе. После обеда зашел
домой, у меня был пр<инц> Сальм-Сальм, но не застал
меня. В 7-м часу явился на почту. Офицер спросил мое имя
(что завелось со времен франц<узских> смут и следствий
оных в Германии). В 7 часов ровно мы выехали <...> Мы
выехали в ту часть города, где я не был в этот приезд,
но где в прежний гулял с Шеллингом. — Изар шумел —
опахало гор, покрытых еще снегом, близилось к нам
издали, а приближение их означает перемену хорошей
погоды на пасмурную. С этой стороны почти весь Минхен, с
его башнями, виден, и я — не без грусти и не без желания
возвратиться сюда — расставался с ним... Милая бар<онесса>
отравляла воспоминания, но в этой отраве, как обыкнов<енно>,
— не без сладости: «Один час прожил я в Минихе», — думал
я. Я любовался Минихом, окрестностями и наслаждался
прохладою вечера, захождением солнца; равнина Минхенская
мне нравилась после горных сцен, коими полно еще
утомленное мое воображение. — На первую станцию приехали
мы уже, когда смерклось <...>.
В 6 часов утра 3-го мая приехали мы в Линц, коего
окрестности прекрасны, особливо по берегам Дуная <...>
1835. ВЕНА
27 февраля. <...> Приезд Тютчева: зовет в Минхен.
Вдова — обогатела по завещанию отца. Шеллинга приглашали
в Берлин — но он остался в Минхене <...> Обедал у посла,
с Тютчевым <...>
1 марта. Воскресенье. <...> Вечер с Тютчевым zum Sperl:
как веселятся в предместиях! <...>
4 марта. <...> В Leopoldstadt, zur Lamme, у Тютчева — «ce
[n’est pas l’Histoire; c’est tout au plus de l’Hist<oire>
naturelle que celle du peuple de l’Autriche. — Cela a
tout le piquant de l’anachronisme» <...>
1836. ПЕТЕРБУРГ
3 декабря. <...> К гр<афине> Строган<овой> (кн<яжне>
Кочубей), болтал о Чаадаеве, о Париже <...> Оттуда к
Путятиным. Вдовушка не ставшая супругой <...>
17 декабря. <...> К<нязь> Гагарин сказал мне о вдовушке
с брюшком от Тютчева <...>
1837. <ПЕТЕРБУРГ>
11 июня. <...> К Вяз<емскому>, с ним к Тютчевой, мила
как в Минхене <...> О Минхене. Архиерей-посланник.
Минхен — опустел. Поехал по делам. Как все это
прекрасно, и для меня благоухает и прошедшим! <...>
14 июня. <...> У меня был Федор<ов> и Тютчев:
обрадовался ему; с ним до Штиглица <...>
15 июня. <...> Обедал в Таврич<еском> дворце. У Путят<иных>.
Оттуда к Дурновой. Там и мать <ее>, и Тютчева. Король
франц<узский>. «Je ne tiens à la quadruple alliance que
par trois jupes!» О брате ее и о жалобе его на Бенк<ендорфа>.
О Крюденере. Жалеет по минхенской жизни, положение ее не
веселит, а тяготит ее. Проживает все, что получает <...>
Вечер кончил у Тютчевых: о Шеллинге, Чаадаеве, о его
наказании и пр. О Пушкине.
16 июля. <...> К гр<афу> Вельгурскому: там разговор с
Тютчевым <...>
1842. КИССИНГЕН
24 июня. <...> Получил два письма от канцлера Мюллера
от 21 июня: одно по почте, другое с Тютчевым, болтал с
ним о записках брата <...> У меня был Тютчев и кн.
Голиц<ын>. С первым о России и пр. После обеда с ним же
и ввечеру также о многом: о нашей политике, о востоке, о
Бруннове, о Северине, о России и Германии <...>
28 июня. <...> У меня сидел Тютчев, начал читать ему
записк<и>, но не кончил <...>
1 июля <...> Разговор с Тютчевым, с ним и обедал <...>
4 июля. <...> Вчера Тютчев о Гогенлоэ, о Северине, о
жене, Виртем<берге> и Мюнхене <...>
5 июля. <...> 6-й час после обеда: Тютчев <...>
9 июля. <...> К Мальтицу <...> Милая жена, знакомая по
Минхену. Сестра 1-й жены Тютчева. Дал стихи свои. Я ему
— Павловой <...>
10 июля. <...> Дождь загнал сегодня Мальтица ко мне, и
просидел у меня до 2½ <...> О Тютчеве: умен, но
беспечен, отставлен за оставление Минхена <...>
1843. ВАРШАВА
Середина июня <...> Все полно русскими <...> Узнал,
что к<нязь> Гагар<ин> здесь; к нему — на отъезде в
Москву <...> Здесь и Тютчевы и с ними писал два письма
(всего 6 из Варшавы) <...> В театре давали оперу и
пляску Краковяки: восторг публики. «Еще Польска не
сгинела», — думаешь, глядя на плясунов и на восхищение
поляков. Был <...> у Тютчевых и он у меня: о Кюстине и
пр. Валуев у нас и я у него: занимается статистикой
России; книги его; указал на другие. В день отъезда из
Варшавы <...> с Тютчев<ы>ми, с кн<язем> Волхонским,
Старын<кевичем> за городом в монастыре <...> Обедали у
Старын<кевича> <...>
«Большое удовольствие доставляет Тютчеву возможность
посещать Палату депутатов» (из письма Эрн. Ф. Тютчевой
К. Пфеффелю от 2 июня 1844 г.)
1844. ПАРИЖ
20 мая. Шанрозе. <...> Вчера <письма> от Тютчева, кн<ягини>
Волхонской <...> Отвечал 1-му, звал сюда <...>
4 июня. Ровно 9 мес<яцев> как в Париже. Весь вечер дома,
у меня Аржев<итинов> <...> После к Тютчеву; пришли и до
12-го часа болтали. Т<ютчев> о Москве, о Чаадаеве: il a
de l’esprit, mais une vanité ridicule. О Хомяк<ове> и
пр. О П<етер>бурге: Бенк<ендорф>, <1 нрзб.>
plénipot<entiaire> остановил его. Но Криден<ер> с ним
сошелся: 10 дней в его деревне с Крид<енерами>,
предлагал службу: писать о России в чуж<их> кр<аях> — из
Германии сообщают многие. Герм<ания> вся нас ненавидит.
Швеция тоже.
6 июня. <...> Встретил Тютчева, гулял с ним <...> Тютчев
зовет обедать послезавтра.
8 июня. <...> Я обедал у Тютчевых — с Шницлером <...>
Тютчева все еще мила, но скромна. Домой — ввечеру с
Тютчев<ым> к Свечиной <...> Тютчев умен, но во многом и
с легит<имистами> соглашается.
9 июня. Воскресенье. У нас Ив<ан> Сем<енович>. Тютч<ев>
познакомился с братом <...> |
