Глава 1. Образ ночи в творчестве Тютчева.
Именно о Ф.И. Тютчеве сложилось представление как о
самой ночной душе русской поэзии. «...он никогда не
забывает, – пишет С. Соловьев, – что весь этот светлый,
дневной облик живой природы, который он так умеет
чувствовать и изображать, есть пока лишь «златотканый
покров», расцвеченная и позолоченная вершина, а не
основа мироздания». Ночь – это центральный символ поэзии
Ф.И. Тютчева, сосредоточивающий в себе разъединенные
уровни бытия, мира и человека.
Ночь в творчестве Тютчева восходит к античной греческой
традиции. Она дочь Хаоса, породившая День и Эфир. По
отношению ко дню она – материя первичная, источник всего
сущего, реальность некоего первоначального единства
противоположных начал: света и тьмы, неба и земли,
«видимого» и «невидимого», материального и
нематериального. Ночь, восходя к античной традиции, не
являет собою исключительно античное мифологическое ее
понимание, но предстает в индивидуально-тютчевском
стилевом преломлении. Вот один из примеров:
Святая ночь на небосклон взошла,
И день отрадный, день любезный,
Как золотой покров она свила,
Покров, накинутый над бездной.
И как виденье, внешний мир ушел...
И человек, как сирота бездомный,
Стоит теперь и немощен и гол,
Лицом к лицу пред пропастию темной.
На самого себя покинут он –
Упразднен ум и мысль осиротела –
В душе своей, как в бездне, погружен,
И нет извне опоры, ни предела...
И чудится давно минувшим сном
Ему теперь все светлое, живое...
И в чуждом, неразгаданном, ночном
Он узнает наследье родовое.
Основа мироздания, хаос шевелящийся страшны человеку
тем, что он ночью «бездомный», «немощен», «гол», у него
«упразднен ум», «мысль осиротела»... Атрибуты внешнего
мира иллюзорны и неистинны. Человек беззащитен перед
лицом хаоса, перед тем, что таится в его душе. Мелочи
вещного мира не спасут человека перед лицом стихии. Ночь
открывает ему истинное лицо мироздания, созерцая
страшный шевелящийся хаос, он обнаруживает последний
внутри себя. Хаос, основа мироздания – в душе человека,
в его сознании.
Такая логика рассуждения подчеркнута и звуковым, и
ритмическим акцентированием. На звуковом уровне резкий
перебой в общем звучании создают звонкие в строчке:
В душе своей, как в бездне, погружен, –
Строка максимально насыщена звонкими звуками (их 14 (в д
в й й в б з д н г р ж н), глухих в ней всего 5 (ш с к к
п)). Наибольшую смысловую нагрузку несет слово «бездна».
Оно постулирует родственность якобы внешнего
хаотического ночного начала и внутреннего человеческого
подсознательного, родственность и даже в глубине своей
единство и полное отождествление. Две последние строки:
И в чуждом, неразгаданном, ночном
Он узнает наследье родовое. –
акцентированы одновременно и на ритмическом и на
звуковом уровнях. Они, безусловно, усиливают
напряженность композиционного завершения, перекликаясь
со строкой:
В душе своей, как в бездне, погружен, –
И общей звонкостью и повторами звуковых комплексов слова
«бездна» (особенно «на»).
В предпоследней – 13 (ж д м н р з г д н н м н м) звонким
звукам противостоят всего 3 (ф ч ч) глухих. В последней
12 звонких (н з н й н л д й р д в й) и 2 глухих (т с).
Чрезвычайная концентрация звонких на фоне сведенных к
минимуму глухих достаточно резко акцентируют две
последние строчки стихотворения. На ритмическом уровне
эта пара строк выбивается из строфы, написанной
пятистопным ямбом, – только в двух последних строках 3
ударения в строке на фоне четырехударных строк (с
пропуском одного ударения). Они образуют вокруг себя
смысловое напряжение: человеку родственен хаос, он –
прародитель, первооснова мира и человека, который жаждет
соединения с родственным началом в гармоничное целое, но
и страшится слиться с беспредельным.
Темная основа мироздания, истинное его лицо, ночь лишь
открывает человеку возможность видеть, слышать,
чувствовать высшую реальность. Ночь в поэтическом мире
Тютчева – это выход в высшую субстанциональную
реальность, и вместе с тем – совершенно реальная ночь и
сама эта высшая субстанциональная реальность. Рассмотрим
еще одно стихотворение Ф.И. Тютчева:
Лениво дышит полдень мглистый,
Лениво катится река,
И в тверди пламенной и чистой
Лениво тают облака.
И всю природу, как туман,
Дремота жаркая oбъeмлeт,
И сам теперь великий Пан
В пещере нимф покойно дремлет.
Прежде всего, обращает на себя внимание бросающаяся в
глаза внешняя «ленивость» поэтического мира
стихотворения. Наречие «лениво» интенсивно подчеркнуто:
употреблено трижды в первой строфе стихотворения. Вместе
с тем даже само троекратное повторение этого наречия
развертывает в воображении предельно динамичную, отнюдь
не «ленивую» картину. Сквозь внешнюю «ленивость»
проявляется колоссальная внутренняя напряженность,
ритмико-интонационная динамика.
Художественный мир стихотворения переполнен движениями и
внутренне противоречив.
Так, в первой строфе наречие «лениво» встречается три
раза, соотносится с предикативными центрами «дышит
полдень», «катится река», и «тают облака». А во второй
эта часть речи употреблена только однажды – это наречие
«покойно». Оно соотносится с предикативным центром «Пан
дремлет». Здесь очень сильно противоречие: за Паном –
шевелящийся хаос, наводящий панический ужас. В дремоте
панического ужаса очевидна динамика космического
масштаба.
С одной стороны, «Полдень мглистый» – это конкретная
природа, это облака, река, туман, которые совершенно
конкретно чувственны. С другой стороны (во второй
строфе) природа – это «пещера нимф» и дремлющий Пан.
«Полдень мглистый» оборачивается «великим Паном»,
«полдень мглистый» и есть сам «великий Пан».
Оборачиваемость эта сочетается с несводимостью целого ни
на одно, ни на другое. Диалектическое единство
существования «полдня мглистого» и «великого Пана» в
несводимости к одному конкретному смыслу и представляет
собой символическую реальность. «Полдень мглистый» сам
по себе – это противоречивый сгусток смыслов, очень
мощно энергетически заряженный, где играют и
оборачиваются друг другом хаос, темная и истинная основа
мироздания, и покой, покрывающий этот страшный кишащий
хаос, и делающий последний благовидным. Как и дремлющий
Пан в своей основе невозможное соединение, но, тем не
менее, осуществленное в поэтическом тексте, сгусток
противоречий, накапливающий вокруг себя массу смыслов.
В последних двух строчках:
И сам теперь великий Пан
В пещере нимф покойно дремлет.
сконцентрирован смысловой центр стихотворения:
противоречивое единство невероятной динамики хаоса и
покоя, одно в другом – динамика в покое, и покой в
движении мироздания.
Выделенность «полдня мглистого» и «великого Пана»
подтверждается и на ритмическом уровне. Во всем
стихотворении эти строки выбиваются из общего
ритмического строя:
Лениво дышит полдень мглистый
и
И сам теперь великий Пан
В пещере нимф покойно дремлет.
Эти строки являются единственными полноударными.
«Полдень мглистый» как смысловой центр стихотворения
предельно акцентирован на звуковом уровне: концентрация
звонких и сонорных звуков, их в первой строфе больше,
чем во второй. Во второй же строфе единственная строка,
где глухие преобладают над звонкими (6–7) – это:
И сам теперь великий Пан.
Звуковая выделенность «великого Пана» усиливается тем,
что эта строчка следует за строкой:
Дремота жаркая объемлет, –
которая максимально насыщена звонкими – 10 против 3
глухих.
Полдень мглистый и дремлющий Пан – энергетически мощный
сгусток противоречий, заряжающий и стягивающий смыслы
вокруг себя. Это смысловой центр стихотворения. Этот
сгусток содержит колоссальную энергетику, потенциально
способную развернуться в символическую реальность со
всей ей присущей полнотой бытия.
Оборачивающиеся друг другом «Полдень мглистый» и
«великий Пан» как напряженное поле смыслопорождения
обнаруживают свою причастность и внутреннюю связь с
центральным тютчевским символом – символической
реальностью ночи. Хаос как истинное лицо мироздания
открывается человеку в полноте своей силы только ночью.
Кишащий и бушующий разлад между ночью и днем, хаосом и
космосом, миром и человеком поэт чрезвычайно остро
ощущает, он чувствует космических масштабов страх
человека, утратившего первоначальную гармонию,
первоначальное единство с тем миром, который теперь ему
кажется враждебным и угрожающим. И поэт может об этом
лишь писать, создавая смыслопорождающую реальность
связей разъединенных частей мира: они оказываются в
общении друг c другом в художественной реальности
поэтического произведения. Своим творчеством поэт решает
проблему трагической дисгармонии – он может
восстанавливать утраченную гармонию, или, по крайней
мере, прояснять дисгармонию в свете гармонической мысли
и идеала.
Читать далее>> |
