А вот что писал к Мари Ф. И. Тютчев 3 октября 1865 г.:
«Опять пишу к вам, милая Мари, но не пугайтесь моего
частописания: сегодняшнее письмо почти что деловое, вот
в чем дело: при частых моих свиданиях с Милютиным
(Варшавским) я имел случай заметить, что им хотелось
усилить редакционный состав «Инвалида» и что они охотно
бы возобновили порванную связь с Александром Ивановичем.
Я, разумеется, ничего не высказал им определенного, но и
не лишил их всякой надежды на успех; теперь жду от вас
дальнейших инструкций по сему делу... Но вам, может
быть, не захочется расстаться с Москвой, где дышит Соц и
резвится Назаров. (Видите, какой вышел великолепный
шестистопный ямб.)»
Для меня, конечно, было очень лестно, что Н. А. Милютин,
как, без сомнения и брат его, Дмитрий Алексеевич, желали
возобновить порванную связь со мною и вновь залучить
меня в редакцию «Русского инвалида»: из этого очевидно
было, что я не оставил у них дурных о себе воспоминаний;
но само собою разумеется, что я, нисколько не колеблясь,
предпочел остаться при «Московских ведомостях».
«Поздравляю от души Александра Ивановича, победителя
Галлов», — писал к Мари Ф. И. Тютчев 5 ноября 1865 г., —
но вижу, что ему не легко будет решиться перейти за
Рубикон, а его Рубикон это «Московские ведомости». С
Деляновым я непременно переговорю и надеюсь устроить
дело удовлетворительно. Желал бы не ограничивать этим
моего служения. Впрочем, я очень понимаю, что в данных
обстоятельствах вам надо дождаться решения Московского
университета, но ни на минуту не изменяя разумному
убеждению, что для вас казенная служба необходима».
В бытность Ф. И. Тютчева в Москве в январе 1866 г. Н. И.
Соц, бывшая уже в то время начальницей 1 Московской
женской гимназии, подала ему мысль о том, как бы хорошо
было склонить почетного опекуна и попечителя женской
гимназии князя Трубецкого, как представителя ведомства
императрицы Марии в Москве, к назначению меня
начальником или инспектором Московских женских гимназий
вместо Виноградова, который был ей очень несимпатичен.
Так как эта комбинация нисколько не помешала бы моей
деятельности в «Московских ведомостях», то я охотно на
нее согласился, и у меня уцелела коротенькая записка Ф.
И. Тютчева от 21 января 1866 г.: «Сейчас отправляюсь к
кн. Трубецкому для переговоров, а от него прямо к к вам
пить с вами чай. Итак, до свидания».
Результаты этих переговоров не были благоприятны. Князь
Трубецкой не желал принять на себя инициативу в этом
деле, тем более, что назначение Виноградова состоялось
незадолго перед тем, и не было никакого основания
ходатайствовать об его увольнении.
2 февраля 1866 г. Ф. И. Тютчев снова писал Мари:
«Касательно дел ваших я преисполнен какого-то смутного
усердия, которое меня просто бесит своею бесплодностью:
мне кажется, что другой на моем месте давно бы
что-нибудь придумал и устроил... Я говорил с Деляновым о
слухах, сообщенных мне вами по поводу Вышнеградского; он
им плохо верит: от оседланного дурака трудно ожидать,
чтоб он сам собою сбросил седока».
А вот о том же из письма его ко мне от 15 февраля: «На
этот раз к вам обращаюсь с письмом моим, друг мой
Александр Иваныч. Прежде всего, поговорим о ваших личных
интересах и отношениях. Делянов обещал мне положительно
при первом свидании с Свечиным расспросить его
касательно предлагаемых изменений в управлении здешних
женских гимназий и хлопотать за вас, если представится к
этому случай...»
Дело приняло более серьезный оборот после тех тяжких
впечатлений и испытаний, которыми сопровождался выбор
меня в штатные доценты и первые шаги мои на службе в
Московском университете, и которые привели меня к
убеждению в невозможности оставаться долее в этом омуте
всякого рода личных интриг и происков автономных
профессорских коллегий и отдельных их членов. А тут еще
стряслась такая беда над «Московскими ведомостями», как
первое предостережение от 26 марта и принятое М. Н.
Катковым решение, отвергнув это предостережение,
воспользоваться трехмесячным сроком и затем совсем
прекратить свою издательскую деятельность по «Московским
ведомостям». Таким образом я терял уже всякую почву под
ногами, и мне не оставалось ничего более как искать себе
какой-либо службы или деятельности в Петербурге. А там с
заменой А. В. Головнина графом Дмитрием Андреевичем
Толстым открывалась для меня весьма благоприятная и
широкая перспектива. Ф. И. Тютчев принимал самое живое
участие в этом действительно критическом моем положении.
В бытность его в эту пору в Москве мы много толковали о
различных планах относительно перехода моего на службу в
Петербург в Министерство народного просвещения, и Тютчев
тем более рассчитывал на успешность наших планов, что
тем временем И. Д. Делянов был назначен товарищем
министра народного просвещения <...>
Мне подали большой почтовый конверт из Петербурга,
подписанный рукою Ф. И. Тютчева, в котором были вложены
два письма — одно ко мне, а другое в особом
незапечатанном конверте на имя гр. Д. А. Толстого. «Вот
вам, любезнейший друг Александр Иванович, несколько
строк для графа Толстого, который сегодня же
отправляется в Москву и предполагает пробыть там 8 или
10 дней. И со стороны Делянова вы были ему
отрекомендованы наилучшим образом, — увидим, что Бог
даст... Я, как вы увидите из письма моего, в самых общих
выражениях говорю ему о вас, не предрешая ничего
касательно вопроса о вашем будущем определении. Впрочем,
и вам самим трудно будет решить этот вопрос, не
побывавши предварительно в Петербурге».
Письмо это было получено как раз 10 июня, и я положил на
другой же день утром быть у графа Толстого, который,
помнится мне, остановился на Никитском бульваре, на
квартире г. Дюклу, родственника моего институтского
товарища Д. Н. Батюшкова. В передней дежурил рослый
министерский курьер, который встретил меня очень
недружелюбно, заявив, что «ни о ком не велено
докладывать, так как его сиятельство сейчас же едут к
государю императору с докладом в Ильинское». Но я
настаивал на том, чтобы по крайней мере письмо камергера
Тютчева было тотчас же передано графу. Имя Тютчева было
небезызвестно курьеру, как одного из петербургских
посетителей и гостей графа, и он тотчас же понес это
письмо наверх, а затем минуты через две возвестил мне
сверху: «просят». Граф Толстой принял меня очень любезно
и заметил, что мне не было никакой надобности запасаться
каким бы то ни было рекомендательным к нему письмом, что
он знает меня и сам лично по моим трудам в «Московских
ведомостях», и слышал обо мне очень много хорошего от
Делянова, и прибавил, что он очень плохо разбирает
почерк Тютчева и в его письме успел прочесть только мою
фамилию. Далее он попенял на «Московские ведомости», что
они не напечатали валуевского предостережения, как того
прямо требует закон, и тем крайне затруднили всех своих
друзей и приверженцев, которые не знают теперь, как
помочь им выйти из их ненормального положения. Я
повторил ему вкратце те соображения, которыми мы в этом
случае руководствовались, особенно же Михаил Никифорофич,
который не может и не должен допускать умаления своего
авторитета в глазах всей огромной массы своих читателей.
Впрочем, граф Толстой выразил надежду, что все скоро
уладится благополучно. Затем он перешел к вопросу о
личном моем положении и о моих видах и намерениях <...>
Прощаясь со мною, граф выразил твердую надежду, что он
найдет во мне деятельного себе помощника, и с своей
стороны советовал мне съездить в Петербург, чтобы
переговорить обо всем с Иваном Давидовичем и с его
помощью приискать подходящее для меня место или дело.
На той же неделе я последовал этому совету. Приехавши в
Петербург, я остановился у Ф. И. Тютчева и с ним вместе
ездил к И. Д. Делянову на Острова. Помнится, он и
супруга его Анна Христофоровна занимали дачу княгини
Кочубей, и помню, что, несмотря на чудную погоду,
которая стояла тогда и в Петербурге, на даче у них в
гостиной к вечеру постоянно топился камин, так как на
Островах всегда было чрезвычайно сыро <...>
К 18 июня <1866 г.> я уже вернулся в Москву, как это
видно из следующего письма Ф. И. Тютчева к Мари от 19
июня 1866 г.:
«Вот вам два письма разом, моя милая Marie, мое и ваше.
Это последнее было вскрыто мною по недосмотру и
возвращается к вам недочитанным. Вот как я уважаю, в
назидание нашей полиции, тайну частной переписки,
особливо супружеской... Мое письмо к вам вы могли бы
оставить вовсе не читанным, — так оно бедно
содержанием... Все существенное, что я мог бы вам
сказать, было уже конечно передано вам вашим мужем.
Теперь мне от вас ждать новостей, тех именно, которые в
данную минуту исключительно меня интересуют, т. е.
относящихся к вашему делу. Я преисполнен надежды на
успех и что вы уже осенью возвратитесь в Петербург. Еще
вчера говорил я с Деляновым об Александре Ивановиче, и
он надеется, что граф Толстой теперь же назначит его по
особым поручениям и увезет с собою в свой ученый объезд.
Это было бы лучше и дачи, и даже диссертации.
Что дела Каткова? и подвинулись ли они к счастливому
исходу вследствие приезда в Москву гр. Толстого? Во
всяком случае я надеюсь, что эти дела — и для вас, как
для меня, будут иметь интерес чисто гражданский и
общественный и что вы не будете с этим связаны никакой
положительной солидарностью».
Но граф Толстой и не думал предлагать мне должность
чиновника особых поручений и в этом качестве взять меня
с собою для осмотра учебных заведений Московского и
Казанского учебного округов, которые он предполагал
посетить с возобновлением в них учебных занятий с начала
1866—67 учебного года, и я продолжал себе с прежним
увлечением работать в «Московских ведомостях». В письме
своем от 23 июля к Мари Ф.И. Тютчев, между прочим,
писал: «Муж ваш пишет мне, что вы неослабно стараетесь
предохранить его от поползновений «предаться сердцем
вновь раз изменившим оболыценьям», и очень хорошо
делаете. Возобновлять кабалу было бы с его стороны
непростительною слабостью. Хоть Делянов живет теперь на
даче, но я сегодня же, вероятно, увижусь с ним за обедом
у княгини Кочубей и передам поручение Александра
Ивановича».
В чем заключалось это мое поручение, теперь не припомню;
но, вероятно, оно касалось моих видов и соображений
относительно дальнейшего ведения «Журнала Министерства
народного просвещения», а может быть, и относительно
необходимости скорейшего решения моей участи, чтобы мне
знать, готовиться ли к чтению лекций в университете с
наступлением приближавшегося нового учебного года, а
главное, чтобы мне заранее предупредить М. Н. Каткова и
П. М. Леонтьева о предполагаемом моем отъезде, в случае
если он должен состояться. Очевидно также из слов
Тютчева, что мне очень и очень нелегко было расставаться
с «Московскими ведомостями» и нужны были немалые усилия,
чтобы поддержать во мне подобную решимость.
Дело с переходом моим на службу в Петербург очень затягивалось. «Милая
Мари, — писал по этому поводу Ф. И. Тютчев от 26 июля
<1866 г.>, — вот письмо, которое мне очень хотелось бы
самому везти к вам, как я предполагал и надеялся...
Когда же, наконец, графу Толстому заблагорассудится
сократить это расстояние, несколько затрудняющее мои
визиты к вам? Вчера Делянов говорил мне, что он на днях
писал к нему о вас, настаивая на необходимости скорого
решения. Теперь, как он мне сказывал, упраздняется место
по редакции «Журнала Мин<истерства> нар<одного> пр<освещения>».
— Это, я знаю, нечто весьма несущественное, не более как
pied à terre, на первых порах, но главное для вас, чтобы
вы были здесь налицо и вашим личным присутствием
беспрестанно напоминали о необходимости окончательного
удовлетворительного водворения».
Но дело близилось к концу, и 4 августа курьер
Министерства народного просвещения привез мне
нижеследующее собственноручное письмо от графа Д. А.
Толстого, от 2 августа 1866 г., из его имения Рязанской
губернии Лесищи.
«Милостивый государь, Александр Иванович!
В бытность мою в Москве я сказал вам, что с особым
удовольствием исполню ваше желание перейти на службу в
Министерство нар<одного> просв<ещения>, как скоро
откроется достойное вас место. Теперь такое место
открылось, именно, редактора «Журнала Министерства
Народного Просвещения», и я с этим же курьером пишу
Ивану Давыдовичу, чтобы эта должность была предоставлена
вам. Это и его желание. Я убежден, что в ваших руках
журнал станет гораздо выше того положения, которое он
занимал доселе в читающей публике, и что, кроме того, вы
не откажете в вашем содействии и в других делах
министерства, в коих понадобится вашего мнения или
труда.
Искренно преданный слуга Гр. Д. Толстой» <...>
Переселение наше в Петербург много облегчалось тем, что
у нас была готовая и хорошая, довольно просторная
квартира у Пяти Углов по Загородному проспекту в доме
Буренина (потом Морозова), против часовни и подворья
Коневского монастыря <...>
Когда в Петербург переселился из Москвы князь Назаров со
своею прелестною второю женою Наталией Николаевной
(рожденной Каразиной) и поступил на службу по
театральной дирекции, мы много лет сряду были
абонированы по субботам на итальянскую оперу вместе с
княгиней Назаровой и при участии в нашем абонементе в
первые годы Ф. И. Тютчева и М. Н. Островского, бывшего в
то время директором Ревизионной комиссии
Государственного контроля, а впоследствии министром
государственных имуществ: с ним я познакомился у
Феоктистовых, у которых он бывал чуть ли не ежедневно по
вечерам в продолжение многих лет. В таком-то приятном
обществе мы наслаждались дивным пением таких
очаровательных певиц, как Нильсон, Лукка и особенно
Патти, контральто Скальки, и таких певцов, как тенор
Кальцолари, баритон Котони и Эверарди, бас Богаджиолло и
др. <...>
Когда, с начала 1867 г., издание «Журнала Министерства
Народного Просвещения» по новой программе было уже в
полном ходу, я не имел много времени для посещения
многочисленных ученых собраний Петербурга; но как только
осенью 1867 г. мы перебрались в более удобную и более
обширную квартиру в доме Рубина (по Николаевской ул. №
13), мы назначили у себя вечера по вторникам. По
угощению это были самые скромные вечеринки: они
ограничивались собственно только одним чаем и его
принадлежностями, но по количеству и особенно по
качеству посетителей наши вторники можно было назвать
блестящими. Ни гр. Д. А. Толстого, ни даже И. Д.
Делянова я не решился на них звать, чтобы не стеснить ни
себя, ни своих гостей, но обоим сказал об этих
вечеринках, и Иван Давыдович от времени до времени бывал
на них. Дам на наших вечерах бывало вообще очень мало, и
им не могло быть на них весело, за исключением разве
такой ученой дамы, как Наталья Петровна Грот, жена
академика Якова Карловича (рожденная Семенова); впрочем,
бывали и Безобразова, и Благовещенская, и Градовская, и
Григорьева, и Бычкова вместе со своими мужьями, и
княгиня Назарова, и в лучшем случае к ним
прикомандировывались из наших гостей Ф. И. Тютчев или А.
Н. Майков, а также и М. Н. Островский, когда он у нас
бывал, что бывало сравнительно редко; большею же частью
дамы составляли свой особый кружок, вся же ученая братия
собиралась главным образом в моем очень обширном
кабинете, где можно было и курить, а некоторая часть
оставалась и в гостиной, разбившись на несколько групп и
ведя между собою более или менее оживленные разговоры.
Из академиков у нас бывали В. П. Безобразов, А. В.
Никитенко, Афанасий Феодорович Бычков, Я. К. Грот и И.
И. Срезневский; из профессоров: К. Н. Бестужев-Рюмин, Н.
М. Благовещенский, В. И. Ламанский, М. И. Сухомлинов, А.
Д. Градовский, А. Н. Бекетов, В. В. Григорьев и др.; из
членов Ученого комитета: А. Д. Галахов, А. И. Ходнев и
Н. Х. Вессель; из лиц посторонних учебному ведомству Т.
И. Филиппов, М. Н. Островский, Ф. И. Тютчев, А. Н.
Майков и др.; из лиц учебной администрации: чиновник
особых поручений министра народного просвещения Е. М.
Феоктистов и член Совета министра И. П. Корнилов и
изредка брат его, управляющий делами Комитета министров
Феодор Петрович Корнилов. Обсуждались более или менее
оживленно различные вопросы современной жизни, политики,
литературы и науки, а также и нашего учебного ведомства
и самого «Журнала Министерства народного просвещения».
|
